Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 28)

¹⁹⁶ Разве это не трогательно, не значимо? Даже в навозной куче древнейшие и благороднейшие сокровища духа не теряются. В психике нет той щели, через которую божественное вдохновение могло бы наконец источить себя и сгинуть в зловонной грязи. Старый Гермес, отец всех еретических путей, был прав: «Как вверху, так и внизу»[277]. Стивен Дедал, птицеголовый небожитель, пытаясь вырваться из слишком газообразных областей воздуха, падает в земную трясину и в ее недрах вновь обретает высоты, с которых бежал. «Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря…» Окончание этой фразы – богохульство, дающее самое убедительное доказательство во всем «Улиссе»[278]. Более того, этот проныра Блум, извращенный и бессильный сластолюбец, переживает в грязи то, чего с ним еще никогда не случалось, – собственное преображение. Радостная весть: когда с неба исчезли вечные огни, свинья, охотящаяся за трюфелями, снова нашла те в земле. Ибо они неизгладимо запечатлены в низшем и высшем; их нет разве что в призрачном промежуточном царстве, проклятом Богом.

¹⁹⁷ Улисс предельно объективен и предельно честен, а потому заслуживает доверия. Можно верить его словам о силе и ничтожестве мира и духа. Один только Улисс есть действительность, жизнь, смысл; в нем заключена вся фантасмагория ума и материи, эго и не-эго. Хотелось бы задать господину Джойсу вопрос: «Заметили ли вы, что являетесь представлением, мыслью, может быть, комплексом Улисса? Что он стоит рядом с вами, как стоглазый Аргус[279], что он придумал для тебя мир и антимир, наполнив их предметами, без которых ты вообще не мог бы сознавать своего «Я»?» Не знаю, что ответил бы на этот вопрос достойный автор. Не мне о том судить, ибо ничто не мешает мне заниматься метафизикой самостоятельно. Но вопрос напрашивается, когда видишь, сколь ловко и точно микрокосм Дублина в день шестнадцатого июня 1904 года был выловлен из хаотического макрокосма мировой истории, был препарирован и разложен на предметном стекле со всеми значимыми подробностями и описан с самой педантичной дотошностью совершенно отстраненным наблюдателем. Вот улицы, вот дома и молодая пара на прогулке, вот настоящий господин Блум занимается своими рекламными делами, вот настоящий Стивен Дедал развлекается афористической философией. Вполне возможно, что и сам господин Джойс стоит на каком-нибудь углу дублинской улицы. Почему бы нет? Он, безусловно, реален ничуть не менее Блума, и поэтому его с таким же успехом можно было бы отловить, разобрать и описать (как, например, в «Портрете художника в юности»).

¹⁹⁸ Кто же такой тогда Улисс? Несомненно, он является символом совокупности, единства всех отдельных его проявлений в романе. Это и Блум, и Стивен, и миссис Блум, и все прочие, в том числе господин Джеймс Джойс. Попробуйте вообразить существо, которое представляет собой не простое бесцветное сборище душ, состоящее из неопределенного числа разрозненных и антагонистических индивидуальных душ, но также включает дома, уличные шествия, церкви, реку Лиффи, несколько борделей и скомканный листок бумаги на пути к морю, причем это скопище обладает воспринимающим и отмечающим сознанием! Такое чудовище подталкивает к умственным спекуляциям, раз уж все равно ничего нельзя доказать и приходится прибегать к догадкам. Должен признать, что, по моим подозрениям, Улисс – более всеобъемлющая личность, суть всех объектов на предметном стекле, существо, которое ведет себя так, как если бы оно было господином Блумом, типографией или скомканным листком бумаги, но которое на самом деле является «во тьме сокрытым Отцом» своих образцов. «Я жертвователь и принесенный в жертву»; на языке адских областей: «Я свет в усадьбе, первосортные сливки и масло». Когда он обращается к миру, раскинув руки в объятии, все сады зацветают: «Ах и море море алое как огонь и роскошные закаты и фиговые деревья в садах Аламеды да и все причудливые улочки и розовые желтые голубые домики аллеи роз и жасмин герань кактусы…» Но когда он поворачивается спиной, пустая повседневность берет свое – labitur et labetur in omne volubilis aevum[280].

¹⁹⁹ Демиург сначала создает мир, который в его тщеславии кажется ему совершенным; но, взглянув вверх, он видит свет, которого не создавал. После этого возвращается к месту, где был его дом. Когда он так поступает, его мужская творческая сила превращается в женскую уступчивость, и ему приходится признаться:

Лишь символ – все бренное, Что в мире сменяется; Стремленье смиренное Лишь здесь исполняется; Чему нет названия, Что вне описания, Как сущность конечная Лишь здесь происходит, И женственность вечная Сюда нас возводит[281].

²⁰⁰ С предметного стекла далеко внизу, на земле, в ирландском Дублине на Экклс-стрит, дом 7, миссис Блум в постели, засыпая около двух часов ночи семнадцатого июня 1904 года, добродушно вещает: «Ах и море море алое как огонь и роскошные закаты и фиговые деревья в садах Аламеды да и все причудливые улочки и розовые желтые голубые домики аллеи роз и жасмин герань кактусы и Гибралтар где я была девушкой и Горным цветком да когда я приколола в волосы розу как делают андалузские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной и я подумала не все ли равно он или другой и тогда я сказала ему глазами чтобы он снова спросил да и тогда он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок и сначала я обвила его руками да и привлекла к себе так что он почувствовал мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да».

²⁰¹ О «Улисс», ты воистину религиозная книга для одурманенного и одержимого объектами белого человека! Ты духовное упражнение, аскетическая дисциплина, мучительный ритуал, тайная процедура, восемнадцать алхимических перегонных кубов, поставленных друг на друга, где среди кислот, ядовитых паров, огня и льда перегоняется человек нового, вселенского сознания!

²⁰² Ты ничего не говоришь и ничего не выдаешь, о «Улисс», но ты задаешь нам работу! Пенелопе больше не нужно бесконечно ткать[282]; теперь она отдыхает в земных садах, ибо ее муж вернулся домой, и все его скитания позади. Мир умер – и обновился.

²⁰³ Заключительное замечание: теперь у меня довольно хорошо получается читать «Улисса» – так что вперед!

Приложение

[История написания этой статьи представляет интерес, поскольку по поводу ее появления приводятся противоречивые объяснения. Вот несколько версий, и та, которая считается достоверной, излагается первой.]

⁽¹⁾ В пар. 171 Юнг указывает, что написал эту статью, поскольку издатель спросил у него, «что он думает о Джойсе, или, скорее, об “Улиссе”». Этим редактором был доктор Даниэль Броди, бывший глава издательства «Рейн-ферлаг» (Цюрих), опубликовавшего немецкий перевод «Улисса» в 1927 г. (2-е и 3-е изд., 1930 г.). По воспоминаниям доктора Броди, в 1930 году он побывал на лекции Юнга в Мюнхене об «авторской психологии». (По всей видимости, это был доклад с изложением тезисов работы «Психология и литература».) В более поздней беседе с Юнгом Броди сказал, что, по его мнению, Юнг имел в виду Джойса, но не называл того по имени. Юнг это отрицал, но признался, что действительно интересовался Джойсом и прочел часть «Улисса». На что доктор Броди сообщил, что его издательство готовит к публикации литературное обозрение, и было бы неплохо напечатать статью Юнга о Джойсе в первом номере. Юнг согласился и приблизительно через месяц передал в редакцию обещанную статью, а Броди, прочитав ее, осознал, что Юнг подошел к самому Джойсу и к «Улиссу» преимущественно с клинической точки зрения и обошелся с обоими не слишком-то любезно. Броди отправил эту статью Джойсу, а тот телеграфировал в ответ: «Niedrigerhängen», что означало «Повесьте ниже» или, если образно, «Покажите всем, напечатав». (Джойс цитировал Фридриха Великого, который, увидев карикатуру на себя, велел повесить ту пониже, чтобы все могли разглядеть.) Друзья Джойса, включая Стюарта Гилберта, советовали Броди не публиковать статью, а Юнг настаивал на публикации. Между тем политическая обстановка в Германии обострилась, и в итоге издательство приняло решение отказаться от задуманного выпуска литературного обозрения, так что доктор Броди вернул статью автору. Позже Юнг отредактировал текст (убрав самые суровые нападки) и опубликовал его в 1932 году в «Europäische Revue». Исходная версия статьи так и осталась в черновике.

^Это изложение частично опирается на недавнюю переписку редакции собрания сочинений с доктором Броди, а частично воспроизводит письмо профессора Ричарда Эллмана[283], которому доктор Броди тоже рассказывал о событиях тех лет. Профессор Эллман заявил, что посвятит этой теме отдельный очерк в новом издании своей биографии Джойса.

⁽²⁾ В первом издании работы «Джеймс Джойс» (1959) профессор Эллман указал, что Броди попросил у Юнга предисловие к третьему изданию (конец 1930 г.) немецкого перевода «Улисса». Патрисия Хатчинс в «Мире Джеймса Джойса» (1957) цитирует слова Юнга из интервью: «В тридцатых годах меня попросили написать предисловие к немецкому изданию “Улисса”, но оно не имело успеха. Позже я опубликовал его в одном из своих сборников. Мой интерес был не литературным, а профессиональным… Сама книга являлась, с моей точки зрения, ценнейшим документом эпохи…»