Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 27)

¹⁸⁷ Может ли эта остраненность сознания, эта деперсонализация личности быть Итакой джойсовской «Одиссеи»?

¹⁸⁸ Можно предположить, что в мире, где есть только небытие, сохранится хотя бы «я» – сам Джеймс Джойс. Но заметил ли кто-нибудь появление среди всех несчастных, призрачных «я» этой книги одного-единственного настоящего эго? Правда, каждая фигура в «Улиссе» в высшей степени подлинна, ни одна из них не может быть иной, чем есть, и это настоящие люди во всех отношениях. Но все же ни у одного из них не найдется эго, нет остросознательного человеческого средоточия, нет островка, окруженного теплой кровью сердца, такого маленького и вместе с тем жизненно важного. Все Дедалы, Блумы, Гарри, Линчи, Маллиганы и прочие разговаривают и перемещаются будто в коллективном сне, который начинается нигде и нигде не кончается, который снится лишь потому, что «Никто» – незримый Одиссей – видит этот сон. Никто из них этого не знает, но все-таки они живут – по той единственной причине, что Господь заповедал им жить. Такова жизнь – vita somnium breve[265], – и потому-то персонажи Джойса настолько реальны. Но эго, присущее всем, нигде не проявляется, ничем себя не выдает – ни суждением, ни сочувствием, ни каким-либо иным антропоморфным свойством. Эго создателя этих персонажей не найти, оно словно растворяется в бесчисленных фигурах из «Улисса»[266]. Однако – быть может, именно по этой причине – во всем, даже в отсутствии пунктуации в последней главе, предстает сам Джойс. Его отстраненное, созерцательное сознание, бесстрастно охватывающее взглядом вневременную одновременность событий шестнадцатого июня 1904 года, как бы изрекает по поводу всех этих явлений: Tat tvam asi («Ты – одно с Тем»[267]), и «ты» здесь употребляется для обозначения не личности, а самости. Ведь только самость охватывает эго и не-эго, адские области, нутро, imagines et lares[268] и небеса.

¹⁸⁹ Всякий раз, когда читаю «Улисса», мне вспоминается китайская картина, опубликованная Рихардом Вильгельмом[269]. Это изображение медитирующего йогина: пять человеческих фигур прорастают из макушки его головы, а еще пять фигур растут из макушки каждой из голов. Эта картина изображает духовное состояние йогина, которому надлежит избавиться от своего эго и перейти к более полному, более объективному постижению себя. Это состояние «лунного диска в покое и одиночестве», sat-chit-ananda[270], воплощение бытия и небытия, конечная цель восточного пути искупления, бесценная жемчужина индийской и китайской мудрости, сокровище, которое искали и превозносили на протяжении веков.

¹⁹⁰ «Скомканный бумажный листок» движется на восток. Трижды этот скомканный листок появляется в «Улиссе», и каждый раз он неким таинственным образом связан с Илией. Дважды нам говорят: «Илия идет». Он действительно появляется в сцене в публичном доме (Миддлтон Мюрри[271]справедливо сравнивает ее с со сценой Вальпургиевой ночи в «Фаусте») и на американском диалекте объясняет секрет записки: «Ребятки, самый момент сейчас. Божье время – ровно 12.25. Скажи мамаше, что будешь там. Живо сдавай заказ, и козырной туз твой. Бери до Вечность-Сортировочная прямым экспрессом! Немедля в наши ряды! Только еще словечко. Ты божий или ты хрен в рогоже? Если второе пришествие состоится на Кони-Айленд, готовы мы или нет? Флорри[272]Христос, Стивен Христос, Зоя Христос, Блум Христос, Китти Христос, Линч Христос, все вы должны почувствовать эту космическую силу. Мы что, сдрейфим перед космосом? Дудки! Будь на стороне ангелов. Будь призмой. У тебя ж есть эта вещичка внутри, высшее я. Ты можешь общаться со Христом, с Гаутамой, с Ингерсоллом. Ну как, чувствуете эти вибрации? Ручаюсь, чувствуете. Братия, стоит только однажды ухватить это, и дело в шляпе, бодрая прогулочка на небо за вами. Дошло до вас? Это прожектор жизни, я вам говорю, самое забористое зелье из всех, пирог с самой лакомой начинкой. Лучшая и удобнейшая из всех внешних линий. Великолепная, сверхроскошная штука. Приводит вас в форму. Дает вибрации».

¹⁹¹ Понятно, что здесь произошло: отрешенность человеческого сознания и последующее приближение к божественному – основа и наивысшее художественное достижение «Улисса» – претерпевает инфернальное извращение в пьяном угаре публичного дома, едва облачаясь в накидку традиционной формулы. Улисс, немало претерпевший странник, вечно стремится попасть домой на остров, вернуться к своему истинному «я», прокладывает себе путь через суматоху восемнадцати глав и наконец, освободившись от глупого мира иллюзий, бесстрастно «наблюдает издалека». Так он достигает того, чего достигли Иисус и Будда и к чему стремился и Фауст, – выхода за пределы мира глупцов, освобождения от противоположностей. Фауст растворился в Вечной Женственности, а Молли Блум (которую Стюарт Гилберт сравнивает с цветущей землей) произносит последние слова в монологе без знаков препинания, замыкая череду адских визгливых диссонансов блаженным и гармоничным аккордом.

¹⁹² Улисс Джойса – бог-творец, истинный демиург, освободившийся от запутанности физического и душевного мира и созерцающий их отстраненным сознанием. Для Джойса он таков, каков Фауст для Гете или Заратустра для Ницше. Он – высшее «я», что возвратилось в свой божественный дом после слепого тыкания в сансаре. Улисс не появляется на страницах книги; сама книга – это Улисс, микрокосм Джеймса Джойса, мир «я» и «я» мира вместе. Улисс сможет вернуться домой, лишь когда повернется спиной к миру разума и материи. Несомненно, это послание, истинная суть шестнадцатого июня 1904 года, обычного дня обычного человека, в который ничтожные людишки суетятся и несут невесть что, без начала и цели; перед нами призрачная картина, похожая на сон, адская, сардоническая, негативная, уродливая, дьявольская, но правдивая. Эта картина способна навеять дурные сны или ввергнуть в настроение космической Пепельной среды[273] – как, быть может, ввергли Господа события 1 августа 1914 года. После оптимизма седьмого дня творения Демиургу, должно быть, в 1914 году было уже довольно трудно отождествлять Себя с творением своих рук. «Улисс» был написан в промежутке между 1914-м и 1921 годами, и эта пора не предлагала условий для изображения чрезмерно веселой картины мира и не позволяла с любовью заключить мир в свои объятия (как и сегодня, если уж на то пошло). Потому не вызывает удивления, что демиург в художнике набросал негативную картину – настолько кощунственно негативную, что в англосаксонских странах книгу запретили во избежание скандала из-за противоречий истории творения мира в книге Бытие! Так непонятый демиург стал Улиссом в поисках дома.

¹⁹³ В «Улиссе» настолько мало чувств, что это должно радовать всех эстетов. Но предположим, что сознание Улисса – не луна, а эго, обладающее суждением и пониманием, а также чувствительное сердце. Тогда долгий путь через восемнадцать глав не только не принесет удовольствие, но станет дорогой на Голгофу; странник, переживший столько напастей и близкий к безумию, падает с наступлением ночи в объятия Великой Матери, которая есть начало и конец всякой жизни. Под маской цинизмом скрывается великое сострадание; Улисс ведает страдания мира, который не прекрасен и не благ, который, хуже того, без надежды и остановки движется сквозь вечно повторяющиеся будни, увлекая за собой человеческое сознание в нелепый танец, что растягивается на часы, месяцы и годы. Улисс осмелился сделать шаг, ведущий к отчуждению сознания от объекта; освободился от привязанности, запутанности и заблуждений и потому может вернуться домой. Он не просто субъективно выражает личное мнение, ибо творческий гений всегда не один, а вещает в тишине сонму душ, смысл и судьбу которых он воплощает не меньше, чем собственную душу художника.

¹⁹⁴ Мне кажется теперь, что все отрицательное в творчестве Джойса, все хладнокровное, причудливое и банальное, гротескное и дьявольское есть положительная добродетель, за которую роман заслуживает похвалы. Невыразимо богатый и разнообразный язык Джойса сполна раскрывается в абзацах, что ползут со страницы на страницу ленточным червем, что ужасно скучны и однообразны, но сами скука и однообразие достигают здесь эпического величия, которое превращает эту книгу в «Махабхарату» мирской тщеты и убожества. «Зловонные испарения поднимаются от луж, от выгребных ям, от сточных канав, от свалок и от помоек». И в этой мерзкой клоаке с богохульным искажением отражается практически все высшее, присущее религиозной мысли и сновидениям. («Другая сторона» Альфреда Кубина[274] – сельский кузен горожанина «Улисса».)

¹⁹⁵ Даже с этим я охотно соглашусь, ибо тут нечего отрицать. Наоборот, превращение эсхатологии в скатологию[275]доказывает истинность изречения Тертуллиана: anima naturaliter christiana[276]. Улисс проявляет себя как сознательный антихрист и тем подчеркивает стойкость своей католической веры. Он не только христианин, но и – это лишний повод возгордиться – буддист, шиваист и гностик: «…(гласом волн) …Белые йоги богов. Оккультный поймандр Гермеса Трисмегиста. (Посвистами морского ветра.) Пунарджанам балдапенджауб! Меня не проведешь. Сказано было некогда: берегись левого, культа Шакти. (Кликами буревестника.) Шакти, Шива, во тьме сокрытый Отец!.. Аум! Баум! Пижаум! Я свет в усадьбе, я первосортные сливки и масло».