Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 26)

¹⁸² Разумеется, эта грандиозная задача едва ли по плечу тому, кто с христианским благодушием пытается побудить людей против их воли обращать взоры на теневую сторону вещей. Поступать так значит добиться полного безразличия. Нет, откровение должно быть обеспечено соответствующим умственным настроем, и в этом Джойс тоже проявляет мастерство. Лишь таким способом возможно обратить на пользу силу негативных эмоций. «Улисс» показывает, как следует исполнять ницшево «святотатственное движение вспять» (tempelschänderische Griff rückwärts)[259]. Джойс подходит к этому движению хладнокровно и объективно, показывает себя «избавленным от богов» в степени, о которой Ницше и не мечтал. Причем все опирается на неявное, но правильное допущение, что завораживающее влияние духовной среды не имеет ничего общего с разумом, что оно целиком связано с чувством. Не следует заблуждаться, думая, что, раз Джойс рисует мир, который уныл и лишен богов, то немыслимо, чтобы кто-то мог получить хоть малейшее утешение от его книги. При всей необычности этого суждения мир «Улисса» лучше миров тех, кто безнадежно привязан к тьме своих духовных мест рождения. Злые и разрушительные элементы преобладают, но они гораздо ценнее «добра», дошедшего до нас из прошлого, того «добра», которое на самом деле оказывается безжалостным тираном, иллюзорной системой предрассудков, отнимающей у жизни ее богатство, ее выхолащивающей и навязывающей моральное принуждение, поистине невыносимое. Провозглашенное Ницше «восстание рабов в морали»[260] – подходящий, пожалуй, девиз для «Улисса». Узника системы освобождает «объективное» признание мира и его собственной природы. Архибольшевик (Edelbolschewist) упивается своей небритостью, а человек, приверженный духу, обретает истинную радость в том, чтобы хотя бы единожды прямо описать положение дел в мире. Для того, кто ослеплен светом, тьма будет благом, а бескрайняя пустыня покажется раем сбежавшему пленнику. Это не что иное, как искупление для современного средневекового человека, которому не нужно далее быть воплощением добра, красоты и здравого смысла. Если взглянуть из тени, то идеал предстанет не манящей горной вершиной, а своего рода надсмотрщиком и тюремщиком, этакой метафизической полицией, первоначально придуманной на Синае тираническим демагогом Моисеем, а затем хитроумно навязанной всему человечеству.

¹⁸³ С каузальной точки зрения Джойс – жертва римско-католического авторитаризма, но с точки зрения телеологии он – реформатор, который довольствуется отрицанием, и протестант, воодушевляемый собственным протестом. Атрофия чувств характерна для современного человека и всегда проявляется как реакция, когда вокруг слишком много чувств, в особенности ложных. По отсутствию чувств в «Улиссе» можно сделать вывод об отвратительной сентиментальности той эпохи, которая породила этот текст. Но насколько мы сентиментальны сегодня?

¹⁸⁴ Опять-таки, на этот вопрос ответит будущее. Тем не менее многое свидетельствует о том, что мы на самом деле вовлечены в сентиментальную мистификацию гигантских пропорций. Вспомните о плачевной роли народных умонастроений в военное время! О нашем так называемом гуманизме! Психиатр слишком хорошо знает, как каждый из нас становится беспомощной (и недостойной жалости) жертвой собственных чувств. Сентиментальность – это надстройка над жестокостью, а нечувствительность ей противоположна и потому неизбежно страдает теми же недостатками. Успех «Улисса» доказывает, что даже отсутствие чувств оказывает положительное влияние на читателя, поэтому нужно предполагать избыток чувств, который роман готов подавлять. Мое мнение таково: мы не просто застряли в Средневековье, но и угодили в ловушку собственной сен- тиментальности. Поэтому вполне ожидаемо пришествие пророка, который научит нашу культуру компенсаторному отсутствию чувств. Пророки всегда нежеланны, обыкновенно отличаются дурными манерами, зато принято считать, что порой они бьют в яблочко. Как известно, пророки бывают большие и малые; история решит, к какому разряду принадлежит Джойс. Подобно всякому истинному пророку, художник является невольным выразителем психических тайн своего времени; он часто действует бессознательно, как лунатик. Сам он думает, будто изъясняется по собственной воле, но на деле ему подсказывает дух эпохи, а слова этого духа подтверждаются их последствиями в жизни.

¹⁸⁵ «Улисс» – document humain нашего времени; более того, он прячет в себе тайну. Он способен сорвать духовные оковы, а его холодность может заморозить всякую сентиментальность – и даже нормальное чувство – до мозга костей. Но эти благотворные следствия не исчерпывают его сил. Уверения в том, будто за спиной автора стоял сам дьявол, любопытны, но вряд ли их можно признать удовлетворительным объяснением. В романе отражена жизнь, а последняя никогда не бывает исключительно злой и губительной. Безусловно, наиболее явный признак текста, как кажется, негативен и разрушителен, но за ним ощущается нечто неосязаемое, некая тайная цель, придающая «Улиссу» значимость и ценность. Быть может, это лоскутное одеяло из слов и образов «символично»? Речь, конечно, не об аллегории (не приведи Господь!), а о символике как выражении чего-то такого, природу чего мы не можем постичь. Тогда через причудливую ткань слов время от времени будет проглядывать скрытый смысл, кое-где зазвучат, несомненно, ноты, отзвуки иных эпох и мест, отголоски, может быть, необычных сновидений или таинственной мудрости забытых народов. Эту возможность нельзя исключать, но лично я не могу подобрать к ней ключик. Напротив, у меня присутствует стойкое впечатление, что книга написана при полном свете сознания, что это не сон и не откровение бессознательного. По сравнению с «Заратустрой» или со второй частью «Фауста» она выказывает еще большую целеустремленность и заданность направления. Вот почему «Улисса» вряд ли можно отнести к символическим произведениям, но в нем чувствуется, если угодно, архетипический заряд. За Дедалом и Блумом стоят вечные образы духовного и плотского человека; миссис Блум, возможно, олицетворяет аниму, заплутавшую в мирском; сам же Улисс может быть героем. Но книга не сосредотачивается на этом заряде; она рвется в противоположную сторону и стремится достичь предельной объективности сознания. Она нисколько не символична и не намерена становиться таковой. Будь она все же отчасти символичной, то бессознательное, несмотря на все меры предосторожности, сыграло бы с ее автором злую шутку. Ведь когда что-то «символично», это означает, что человек угадывает его скрытую, непостижимую природу и отчаянно пытается уловить и выразить в словах ускользающую от него тайну. Будь это тайное чем-то мирским или духовным, он должен обратить на него все свои умственные силы и сорвать все переливчатые завесы, дабы осветить дневным светом золото, ревностно скрываемое во мраке.

¹⁸⁶ Но «Улисс» опровергает и эти ожидания: за тысячей завес не скрыто ничего; он не взывает ни к миру, ни к духу, а, бесстрастный, как луна, что взирает на нас из космического пространства[261], предоставляет комедии рождения и распада идти своим чередом. Я искренне надеюсь, что «Улисс» не символичен, иначе он не достиг бы своей цели. Что же это за тщательно оберегаемая тайна, укрытая с несравненной тщательностью за семьюста тридцатью пятью невыносимо унылыми страницами? Лучше не тратить время и силы на бесплодную охоту за сокровищами. Вообще-то, в книге не должно быть ничего символического, ибо в противном случае наше сознание потянулось бы обратно к миру и духу, принялось бы увековечивать Блума и Дедала, будучи одураченным десятью тысячами граней жизни. Этому-то «Улисс» и хочет воспрепятствовать: он желает стать «оком луны, сознанием, отрешенным от объекта, неподвластным ни богам, ни чувственности, не связанным ни любовью, ни ненавистью, ни убеждениями, ни предрассудками. «Улисс» не проповедует это намерение, а осуществляет его – остранение сознания[262]есть цель, которая угадывается за пеленой слов этой книги. В том, несомненно, и состоит ее подлинная тайна – тайна нового космического сознания; она открывается не тому, кто добросовестно продрался через семьсот тридцать пять страниц текста, а тому, кто смотрит на свой мир и на собственный разум на протяжении семисот тридцати пяти дней глазами Улисса. Этот промежуток времени, во всяком случае, нужно трактовать символически – «к концу времени и времен и полувремени»[263]– как, следовательно, неопределенно долгое время, достаточно длительное для того, чтобы состоялась трансформация. Остранение сознания можно передать через гомеровский образ Одиссея, плывущего по проливу между Сциллой и Харибдой, между Симплегадами, сталкивающимися скалами мира и духа, или посредством дублинского ада, между отцом Джоном Конми и вице-королем Ирландии, «скомканным бумажным листком», дрейфующим по Лиффи: «Легкий кораблик, скомканный бумажный листок, Илия, плыл рядом с бортами больших и малых судов, посреди архипелага пробок, минуя Нью-Воппинг-стрит, на восток, мимо парома Бенсона и рядом с трехмачтовой шхуной “Роузвин”, шедшей из Бриджуотера с грузом кирпичей»[264].