Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 24)
167 Охотно признаю, что мне казалось, будто меня дурачат. Книга не шла мне навстречу, никоим образом не пыталась стать сколько-нибудь приятной, а в таких случаях у читателя неизменно возникает раздражающее чувство собственной неполноценности. Очевидно, в моей крови избыток обывательского мировоззрения и я достаточно наивен для того, чтобы предполагать, будто любая книга желает сообщить нечто понятное; это грустный пример мифологического антропоморфизма, проецируемого на книгу! А какая книга – никакое суждение тут невозможно – воплотит сводящее с ума поражение читателя-интеллектуала, который на самом деле не таков (я позволил себе на миг подражать наводящему на размышления стилю Джойса). Конечно, любая книга обладает содержанием и что-то выражает, но Джойс, по-моему, отнюдь не стремился что-либо «выразить». Сочинение, быть может, выражает его самого; не объясняется ли этим обстоятельством та солипсическая обособленность, та драма без свидетелей, то приводящее в бешенство пренебрежение к прилежному читателю? Джойс пробудил во мне недоброжелательность. Автору не следует тыкать читателя носом в его собственную глупость, но именно так поступает «Улисс».
168 Врач, подобный мне, всегда готов лечить, даже себя самого. Мое раздражение нужно толковать так: я еще не догадался о том, что скрыто за текстом. Следовательно, надо присмотреться к этому раздражению и изучить все то, что предстанет нам при анализе такого дурного настроения. Что ж, скажу так: этот солипсизм, это презрение к образованному и умному представителю читательской публики, который хочет понять прочитанное[247], который действует из лучших побуждений и пытается быть добрым и справедливым, действует мне на нервы. Холоднокровная отчужденность джойсовского текста исходит как будто от ящера внутри него, откуда-то из глубины нутра – получается этакая беседа с собственным кишечником; вот человек из камня, некто с каменными рогами, с каменной бородой, с окаменевшими внутренностями, Моисей, обратившийся с каменным безразличием спиной к котлам с мясом и к богам Египта – а заодно и к читателю, чувство доброй воли которого жестоко уязвляется.
169 Из этого каменного внутреннего подземного мира восстает видение ленточного червя, что содрогается и колышется по правилам перистальтики в монотонности беспрерывного проглоттического[248]размножения. Ни одна проглоттида не похожа на другую, но их легко спутать. В каждом отрывке текста, каким бы крохотным тот ни был, сам Джойс оказывается единственным содержанием. Все вроде бы ново, однако остается ровно тем же, чем было с самого начала. Полное тождество с природой! Изобилие, россыпь красот – и какая скука! Джойс надоедает до слез, вызывает жуткую и опасную скуку, до которой далеко даже откровенной и наихудшей банальности. Это скука природы, стылый свист ветра над утесами Гебридских островов, восход и закат солнца над просторами Сахары, рокот моря – подлинная «вагнеровская мотивирующая музыка», как справедливо отмечает Курциус, а вместе с тем – бесконечные повторы одного и того же. Несмотря на вводящую в смятение многосторонность Джойса, в его тексте можно выделить некоторые темы, пусть автор, полагаю, предпочел бы, чтобы мы этого не делали, ведь причинности и целесообразности нет места в его мире, они бессмысленны и лишены всякой ценности. Тем не менее проявление тем неизбежно, они служат опорой для всех психических событий, как бы автор ни старался выжать душу из каждого события (именно это последовательно выполняет Джойс). Все обездушивается, частицы теплой крови остывают, события разворачиваются в пространстве ледяного эгоизма. Во всей книге нет ничего приятного, ничего вдохновляющего или обнадеживающего – лишь серость, жуть, уныние, патетика, трагизм, ирония изнаночной стороны жизни, представленные столь хаотично, что поневоле приходится искать тематические связи с увеличительным стеклом. Но все же они находятся, в первую очередь в облике скрытых обид глубоко личного характера, в обломках насильственно отсеченного отрочества; осколки всей истории мысли при этом выставляются в жалкой наготе на всеобщее обозрение. Религиозная, эротическая и бытовая предыстория автора отражается в тусклой поверхности потока событий; мы даже наблюдаем распад его личности и превращение в Блума,
170 Где-то может прятаться тайный порядок или параллелизм глав текста – отдельные уважаемые исследователи его выявляли[250], – но он настолько надежно скрыт, что лично я при первом прочтении ничего подобного не заметил. Впрочем, даже если бы и заметил, этот порядок в моем беспомощно-раздраженном состоянии нисколько бы не заинтересовал, ибо в нем отражается монотонность всякой другой убогой человеческой комедии.
171 Я взялся за «Улисса» в 1922 году, но отложил книгу, преисполненный разочарования и раздражения. По сей день она кажется мне скучной. Почему же тогда я пишу о ней? В обычной обстановке я бы не стал этого делать, как не стал бы писать о любой другой форме сюрреализма (а что такое сюрреализм?), превосходящей мое понимание. Я пишу о Джойсе потому, что один издатель имел неосторожность спросить меня, что я думаю о нем, или, скорее, об «Улиссе»[251], раз уж мнения по поводу этой книги столь противоположны. Не подлежит сомнению тот факт, что «Улисс» выдержал десять переизданий, а автора этой книги одни прославляют, другие же проклинают. Будучи средоточием критики, роман тем самым выступает как общественное явление, которое психолог не может и не должен игнорировать. Джойс оказал заметное влияние на современников, и именно это обстоятельство некогда пробудило во мне интерес к «Улиссу». Соскользни его текст тихо и незаметно в пучину забвения, я бы, конечно, не стал бы ее оттуда извлекать; она несказанно меня раздражала, а веселила крайне редко. Более того, она внушала опасения и сулила скуку, воздействовала на меня лишь отрицательно, и я боялся, что это плод отрицательного мировоззрения автора.
172 Безусловно, во мне говорит предубеждение. Как психиатр, я по определению испытываю профессиональную предвзятость в отношении всех без исключения проявлений психики. Поэтому нужно предупредить читателя: трагикомедия среднего человека, холодная теневая сторона жизни и тусклая серость духовного нигилизма – мой, что называется, хлеб насущный. Для меня они – как мелодия уличной шарманки, избитая и лишенная очарования. Ничто меня не отвращает и не привлекает, ибо мне слишком приходится помогать людям справиться с подобным плачевным состоянием. Я должен бороться с такими состояниями непрестанно и могу сочувствовать лишь тем, кто не поворачивается ко мне спиной. «Улисс» же отворачивается от меня, не желает сотрудничать, хочет и дальше тянуть свою бесконечную песенку, коротая бесконечное время, – а эту песенку я знаю наизусть, – мнит растянуть в вечность свою ганглионарную[252]веревочную лестницу утробного мышления, мозговой деятельности, сведенной к простому чувственному восприятию. Он не тяготеет к восстановлению; наоборот, разрушение, похоже, становится для него самоцелью.
173 Но это еще не все, поскольку нельзя забывать о симптоматике! Слишком знакомы эти бесконечные бредни безумцев, обладающих лишь фрагментарным сознанием и вследствие этого страдающих полным отсутствием суждений и атрофией ценностей. Взамен у них зачастую наблюдается усиление чувственной деятельности. Мы находим в их заметках острую наблюдательность, фотографическое запечатление чувственных восприятий, чувственное же любопытство, направленное как внутрь, так и вовне, преобладание прошлых приверженностей и обид, бредовое смешение субъективного и психического с объективной действительностью, полное пренебрежение к читателю, пристрастие к неологизмам, отрывочным цитатам, звуковым и речевым ассоциациям, резким переходам и прерываниям мысли. Еще встречается атрофия чувств[253], из-за которой становятся допустимыми бездны нелепости и цинизма. Даже неспециалист без труда проследит аналогии между «Улиссом» и шизофренической психикой. Сходство и вправду настолько подозрительное, что возмущенный читатель вполне может отбросить книгу в сторону и поставить ее автору диагноз «шизофрения». Для психиатра аналогия тоже поразительна, но он наверняка укажет, что характерный признак сочинений душевнобольных, а именно наличие стереотипных выражений, здесь отсутствует. «Улисс» может быть чем угодно, но никак не скажешь, что текст однообразен и повторяет сам себя. (Это не противоречит сказанному выше – об «Улиссе» вообще нельзя сказать ничего противоречивого.) Изложение последовательное и плавное, все в движении, ничто не застыло. Книга будто плывет по подземному течению жизни, которому свойственны целеустремленность и строгая избирательность, то бишь безошибочные доказательства существования единой личной воли и направленного намерения. Психические функции подчиняются жесткой власти; они не проявляют себя спонтанно или беспорядочно. Перцептивным функциям, то есть ощущению и интуиции, отдается предпочтение во всем, тогда как функции различения (мышление и чувство) столь же последовательно подавляются. Они оказываются всего-навсего психическими содержаниями, объектами восприятия. Нет стремления ослабить общую склонность к отображению смутной картины разума и мироздания, пусть нередки искушения поддаться внезапному позыву к наслаждению красотой. Эти черты у безумцев обыкновенно не выявляются. Таким образом, перед нами разве что безумец особого рода. Но у психиатра нет способов оценки такого человека. То, что кажется умственной аномалией, может быть своеобразным психическим здоровьем, непостижимым для обыденного понимания, или даже маскировкой сверхспособностей ума.