Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 22)
2. Автор
155 Тайна творчества, подобно тайне свободы воли, есть трансцендентальная проблема, которую психолог не способен разрешить, которую он может лишь описать. Творческая личность – тоже загадка, и все попытки ее разгадать разными способами будут тщетными. Тем не менее современные психологи не намерены отказываться от изучения взаимоотношений автора и его творчества. Фрейд думал, будто нашел ключ к произведению искусства, выводя то из личного опыта автора[228]. Это допустимый подход, ибо можно счесть, что произведение искусства, как и невроз, при некотором тщании возможно проследить до каких-то комплексов. Великое открытие Фрейда состояло в том, что неврозы имеют вполне определенную психическую причину и что они возникают в результате подлинных или воображаемых эмоциональных переживаний в раннем детстве. Некоторые его последователи, в частности Ранк и Штекель[229], опирались на схожее мнение и пришли к аналогичным результатам. Бесспорно, личная психология автора порой прослеживается вплоть до истоков и самых дальних ответвлений его творчества. Взгляд, согласно которому личностные факторы во многом определяют выбор автором материала и формы произведения, сам по себе далеко не нов. Однако заслуга школы Фрейда заключается в том, что она показала, насколько важно это влияние и какие любопытные сопоставления отсюда можно вывести.
156 Фрейд считал невроз заменой прямого удовлетворения. Для него все было чем-то недостоверным – ошибкой, уловкой, отговоркой, отказ смотреть в лицо фактам; если коротко, речь шла о существенно негативном, чего никогда не должно было быть. Вряд ли кто-то осмелится заступаться за невроз, ведь это, по-видимому, бессмысленное и потому раздражающее душевное расстройство. Трактуя произведение искусства как нечто, подлежащее анализу с точки зрения теории вытеснения, мы сближаем творчество с неврозом, и оно в некотором отношении оказывается в хорошей компании, поскольку фрейдовская школа точно так же описывает религию и философию. Против данного мнения нельзя выдвинуть никаких сколько-нибудь обоснованных возражений, если допустить, что мы говорим всего-навсего о выявлении тех личностных факторов, без которых создание произведения искусства немыслимо. Но если утверждается, что такой анализ объясняет само произведение искусства, сразу приходит категорическое отрицание. Сущность художественного произведения нужно искать не в личных убеждениях и привычках, в него прорывающихся, – вообще чем их больше, тем меньше стоит говорить о произведении искусства, – а в том обстоятельстве, что оно возвышается над личным и взывает из разума и сердца художника к разуму и сердцу всего человечества. Личная сторона искусства – ограничение и даже порок. Искусство, которое является сугубо или преимущественно личным, и вправду заслуживает того, чтобы к нему относились как к неврозу. Когда школа Фрейда заявляет, что все авторы суть неразвитые личности с ярко выраженными инфантильными аутоэротическими чертами, то это суждение может быть верным в отношении художника как человека, но оно неприменимо к человеку как художнику. В последнем качестве он ни аутоэротичен, ни гетероэротичен, ни эротичен – ни в каком смысле. Он в высшей степени объективен, безличен и даже бесчеловечен (или сверхчеловечен), ибо как художник проявляет себя в творчестве, а не в человеческом поведении.
157 Каждый творческий человек есть двойственность, есть синтез противоречивых качеств. С одной стороны, это конкретный человек с личной жизнью, а с другой – безличный творческий процесс. Будучи человеком, он может быть здоровым или больным, а его личную психологию можно и нужно объяснять персонально. Но как художника его следует обсуждать только с точки зрения творческих достижений. Мы совершили бы большую ошибку, попробовав свести образ жизни английского джентльмена, прусского офицера или католического кардинала к личным факторам. Дворянин, офицер и представитель высшего духовенства функционируют как безличные чиновники, и каждой должности соответствует своя объективная психология. Хотя художник прямо противоположен чиновнику, тем не менее между ними возможно провести аналогию, поскольку специфическая художественная психология, скорее, коллективна, а не личностна по своему характеру. Искусство – в некоторой степени врожденное влечение, которое подчиняет себе человека и делает того своим орудием. Художник – не человек, наделенный свободой воли и преследующий собственные цели; он позволяет искусству добиваться неких целей через себя. Как человек он может обладать настроением, волей и личными целями, но как художник это «человек» в высшем смысле – «коллективный человек», носитель и олицетворение бессознательной психической жизни человечества. Такова его участь, которая порой становится столь тяжким бременем, что такой человек вынужден жертвовать личным счастьем и всем, ради чего стоит жить обычному человеку. Как говорит К. Г. Карус: «Причудливы те пути, которыми провозглашается гениальность, ибо в высшей степени одаренное существо выделяется среди прочих тем, что оно, несмотря на всю свободу жизни и ясность мысли, повсюду окружено и подчинено бессознательному, таинственному божеству внутри; мысли текут к нему неведомо откуда; к работе и творчеству его понуждают с непонятной ему самому целью; а желание непрерывного развития навязывается как бы само собою и влечет неизвестно куда»[230].
158 В этих условиях ничуть не удивительно, что художник оказывается крайне интересным образцом для критического анализа со стороны психолога. Его жизнь просто не может не полниться конфликтами, ибо в нем борются две силы: вполне оправданное стремление обыкновенного человека к счастью, довольству и безопасности – и беспощадная страсть к творчеству, которая способна возобладать настолько, что впредь будут отвергаться любые личные желания. Жизни художников, как правило, далеки от удовлетворительных, а нередко их судьба трагична, но объясняется все это не какой-то злонамеренностью провидения, а недостатками их собственной личности или неспособностью приспособиться к жизни. Человеку суждено дорого платить за божественный дар творческого огня. Как будто каждый из нас рождается с ограниченным запасом жизненной силы. В художнике самая выраженная черта характера, то бишь склонность к творчеству, захватывает и почти монополизирует эту энергию, оставляя всему прочему такую малую толику, что из нее вряд ли возникнет что-либо ценное. Творческий порыв лишает творца человечности до такой степени, что личное «я» достигает всего-навсего примитивного или низшего уровня и вынуждено развивать всевозможные отклонения – жесто- кость, эгоизм («аутоэротизм»), тщеславие и иные инфантильные черты. Эти отклонения суть единственное средство, посредством которого возможно поддерживать жизненную силу и не допустить полного истощения организма. Аутоэротизм некоторых художников подобен аутоэротизму незаконнорожденных или безнадзорных детей, сызмальства склонных развивать в себе дурные качества, чтобы защититься от разрушительного влияния среды, лишенной любви. Подобные дети нередко становятся безжалостными и эгоистичными, а в дальнейшем будут непоколебимо привержены эгоизму, на всю жизнь либо останутся инфантильными и беспомощными, либо станут деятельно нарушать нормы нравственности и законности. Как можно сомневаться в том, что именно искусство объясняет художника, а вовсе не недостатки и конфликты его личной жизни? Вот прискорбные последствия бытности художником, то есть человеком, на плечи которого возлагается более тяжкое бремя, чем на простых смертных. Особая способность требует большего расхода энергии, и в результате обязательно будет ощущаться ее недостаток в иных сторонах жизнедеятельности.
159 Не имеет значения, знает ли художник, что произведение рождается, растет и созревает внутри него, или воображает, что это его собственное творение. На самом деле оно произрастает из него как дитя из матери. Творческий процесс носит женственный характер, а творческая деятельность возникает из бессознательных глубин – можно сказать, из материнского царства. Всякий раз, когда творческая сила начинает преобладать, жизнь подчиняется власти бессознательного, перестает повиноваться сознательной воле, и «я» увлекается прочь, будто подземным потоком, превращаясь в этакого беспомощного очевидца событий. Создание произведения делается судьбой поэта и определяет его психологию. Не Гете создает «Фауста», а «Фауст» создает Гете[231]. А что такое «Фауст»? В сущности, это символ. Я не хочу сказать, что это аллегория, указывающая на что-либо родное и знакомое; нет, это выражение чего-то, глубоко укоренившегося в душе каждого немца, а Гете лишь помог ему проявиться. Можем ли мы вообразить, чтобы кто-либо, кроме немца, написал «Фауста» или «Так говорил Заратустра»? Оба произведения затрагивают струну, которая вибрирует в немецкой душе, вызывает «изначальный образ», как однажды выразился Якоб Буркхардт, – фигуру целителя, наставника человечества или волшебника. Это архетип Мудрого Старца, помощника и искупителя, но также волшебника, обманщика, развратителя и искусителя. Этот образ погребен и дремлет в бессознательном с зари истории; он проявляет себя всякий раз, когда наступает разлад в обществе, когда какая-то серьезная ошибка сбивает народ с правильного пути. Ведь в этом случае люди начинают испытывать потребность в проводнике, наставнике или даже во враче. Обольстительная ошибка подобна яду, который может действовать и как лекарство, а тень спасителя может превратиться в дьявольского разрушителя. Эти противоборствующие силы присутствуют и в самом мифическом целителе: тот, кто лечит, сам страдает от ран, и классическим примером здесь является Хирон[232]. В христианстве вспоминается рана в боку Христа, великого целителя. Фауст, что показательно, не получает ранений, а это означает, что мораль ему не важна. Человек может быть возвышенным, как Фауст, или дьяволом во плоти, как Мефистофель, если он способен расщепить свою личность на две половины; только тогда он сможет ощутить «6000 тысяч футов по ту сторону человека и времени»[233]. Мефистофеля обманом лишили награды, души Фауста, и в отместку он столетие спустя учинил кровавую расплату. Но кто ныне всерьез верит, будто поэты изрекают истины, общие для всего человечества? А если все-таки изрекают, то как нам относиться к произведению искусства?