Карл Штробль – Лемурия (страница 60)

За время этого рассказа стало совсем светло; солнце выглядывало из проема в облаках. Лицо Куперуса напоминало античную маску комедии. Между беззубыми челюстями зиял темный провал рта с клыками, глубоко зарывшимися в пряди густой патриаршей бороды. А потом я приметил еще кое-что в молодом, поблекшем и будто бы обескровленном солнечном свете нарождающегося утра. Рука Куперуса с зажатым в ней ножом – та ужасная рука, невинно гулявшая по краю гондолы, пока наше внимание было отвлечено рассказом, – почти уже срезала трос, удерживающий наш воздушный шар на земле. Пеньковые нити лопались одна за другой – и вскоре, похоже, одна-единственная хлипкая прядь ненадежной пуповиной связывала нас с безопасной твердью. В этот момент Ричард Львиное Сердце, бледный, как оторванная гранатой солдатская голова, виденная мною на странице иллюстрированной энциклопедии военной истории, тоже осознал опасность. Болезненный жесткий ступор схлынул с него. В диком, достойном леопарда прыжке он бросился на Куперуса, скрюченными пальцами метя ему в горло; но Элиагабал легким взмахом руки отбросил его прочь и, клыкасто ухмыляясь, подал сигнал опустить шар наземь. Медленный спуск протекал в полной тишине. Напряжение достигло высшей точки – такой, когда любое спокойствие и самообладание уподобляется издевке. Мы ожидали, что в любой момент веревка оборвется и нашу добрую троицу вышвырнет из гондолы ко всем чертям. Казалось, на все про все ушел целый год – и весь этот бесконечный промежуток времени все молчали; «говорила» только веревка, зловеще скрипящая на кромке плетеной корзины. В поле зрения вплыл шпиль башни ратуши, и я еле заметно вздрогнул; показался купол, а следом за ним и готическая чугунная решетка с цветочным узором на одном из верхних окон – узкая стена постройки сама по себе наводила на мысли о каком-то небесном лифте, не особо спешащем доставить своих пассажиров куда бы то ни было. Наконец-то замаячили перед глазами постройки пониже – особняки с цветной черепицей, воплощенные грезы о пышном величии прошлого, и безыскусные силуэты-коробки доходных домов. Когда плетеная корзина коснулась кроны высокого дерева, из-за ветвей налетел холодный утренний ветер, и я задрожал, уже ничего и никого не стесняясь. Ричард Львиное Сердце попытался спрыгнуть из гондолы на это дерево; в результате нашей борьбы с ним корзина потеряла равновесие и поспешно грянулась о восхитительно твердую землю. Мы выкарабкались из нее и застыли в окружении рабочих и чиновников ратуши, забывших утренний сон и плохое настроение, пораженных нашим схождением с небес. Казалось бы, чувство спасительного идеального равновесия, обеспеченного земным притяжением, должно было утихомирить Ричарда – но мой приятель набычился и с полыхающей в глазах ненавистью пошел на Куперуса с кулаками. А тот знай себе смеялся, сверкая клыками из бороды, и приговаривал:

– Ну что же вы, друг мой – что вы, право слово! Неужто поверили, что обеспечившее нам сей воздушный шар, уважающее себя и ценящее клиентуру общество с ограниченной ответственностью будет полагаться на простую пеньковую веревку для связи с землей? Ну уж нет, увольте – мы еще не настолько американизировались! Политику безопасности еще никто не отменял! Взгляните на этот толстый проволочный трос под обмотанными концами пеньки! Да уж, в обществе с ограниченной ответственностью знают, как обрядить полную безопасность в тугие одежки бесконтрольного риска. А как же иначе – надо же почтенным отцам семейств потом бахвалиться перед родными, мол, «летал я как-то на непривязанном воздушном шаре, братцы»…

Да уж, горазд был Элиагабал Куперус на подобные каверзы!

Августовская пуща

Мы, пятеро штурмовиков, отделились от остальных наших солдат под Августовской пущей, недалеко от топей. Тогда как остальная часть отряда выбрала левое направление, мы двинулись направо – и, пробираясь через нагромождения валежника и бурелома, кое-как одолевали негостеприимную местность. Люфтшютц шел впереди всех, балансируя на заснеженных, скользких бревнах, хлопая руками, как крыльями, каркая и подпрыгивая, как ворона. Он был в целом забавным парнем.

Из серо-зеленой лужи между обломками льдин торчали кверху две руки. Последняя судорога скрючила пальцы – кто-то тут явно утонул, но по одним рукам не определишь, наш это или русский. Желтая, жидкая, жухлая болотная трава была припорошена снегом, как волосы мертвеца – комьями земли. Вскоре после этого мы заметили чей-то тяжелый след, волочащийся по снегу. Кругом деревья отличались вящей покореженностью – стволы были все в зазубринах, будто по ним прошлись когтями. Чуть пройдя по следу, мы вышли к затянутому льдом озерцу в низине. Толстая корка на воде была кем-то вдребезги разбита – и при взгляде на осколки не требовалось особой проницательности, чтобы догадаться, что русские, вероятно, потопили тут одну из своих крупных пушек; а может, и целую батарею – лишь бы нам не досталась. Карл Саммт скинул пальто и рубашку, лег на живот и окунул голую руку в черную воду, уже слегка примороженную поверху. Он что-то нащупал – и, по его словам, ежели то была не большая валторна, на которой трубили о победе русских, то, вполне возможно, – орудийный ствол.

Обрадовавшись при мысли о том, что русские отступают, мы все хлебнули коньяка из бутылки нашего полкового товарища Симонидеса. Потом Симонидес с Саммтом оставили нас, поспешив с докладом к войсковому начальству, а мы трое остались стеречь полезную находку. Состояние Роберта Еклериса нас серьезно озадачивало. У старика не выдерживало сердце – большую часть жизни он проработал писарем в волостном суде, а как нагрянула война, пришлось ему резко перейти от сидячего образа жизни к беготне, да еще какой. Вот и сейчас бедолага тяжко осел в сугроб, как загнанный заяц-беляк, и наш удалой Люфтшютц принялся его злословно подначивать.

Прошло добрых три часа, прежде чем вернулись наши товарищи. Встревоженные, они сообщили, что наше войсковое начальство куда-то запропастилось – хоть носом рой снег, ни следа не отыщешь. Люфтшютц слегка разозлился – три часа насмарку, до конца дня уже всего ничего, и, по сути, нам только и оставалось, что вернуться по собственным следам и проследить маршрут отряда. Карл Саммт состроил недовольную мину и присел на корточки в снегу.

– Если все так просто, можешь попробовать сам, – порекомендовал он Люфтшютцу. – Возвращались уже – дошли до места, где в лесу все вытоптано, а дальше все следы просто теряются.

Не сказав ни слова в ответ, Люфтшютц собрал винтовку и шагнул навстречу чаще. Я последовал за ним. Но и мы искали напрасно – правда в словах наших товарищей-скептиков обнаружила себя быстро. Метки, оставленные парнями на деревьях, запутывались, будто кружась в ведьмовском танце, и ни один след нельзя было с уверенностью определить как правильный. Мы пошли по наиболее вероятному пути и выбрели к опушке, где на залитом кровью снегу лежали трое русских – мертвых и неспособных хоть что-то нам сообщить.

Громко кричать или стрелять было опасно, потому что русских на этот шум можно было приманить так же легко, как и наших; в этих лесах их осталось еще очень много. Мы провели ночь в землянке, наскоро выкопанной под сенью разлапистой, высоко вымахавшей ели. Кто-то из наших неизменно оставался стоять в карауле – то и дело откуда-то доносился вой, подчас будто бы раздаваясь совсем рядом, и едва ли мы сомневались, что в этих чащах, снежных и бескрайних, волки отменно делают свое дело.

Утром мы увидели, что за ночь выпал снег – так много, что белые наносы скрыли все следы. Мы будто попали в совершенно новый и, казалось бы, неизведанный мир. Тут же до боли четко вырисовались дальнейшие наши перспективы: если мы не хотим полечь костьми в этой глуши, надо во что бы то ни стало нагнать товарищей. Мы съели половину наших холодных пайков и отправились в путь, убеждая себя, что лучше всего не рыскать по округе – бросок туда, шажок сюда, – а придерживаться строго одного направления, пока не увидим определенные признаки близости людей. В первые часы трудного марша мы все еще делали зарубки на деревьях лопатами, чтобы позже найти обратную дорогу к затопленным русским пушкам; но потом – махнули рукой, ибо времени эта затея отнимала слишком много, а с проходом по сугробам стоило покончить как можно быстрее из-за совершенно измотанного Еклериса. Бедняга останавливал нас каждые десять минут из-за затрудненного дыхания, жалобно хрипел, несколько раз падал от головокружения, но затем снова брел, спотыкаясь; так и прошел весь день, полный небольших привалов и спорадических рывков вперед, прежде чем мы получили хоть малейшее представление о том, куда идем. Со временем этот ужасный лес становился все более и более диким, и из-за множества поворотов вокруг болот и непроходимого подлеска, даже и без оглядки на пасмурный безлунный день, мы не знали, продолжаем ли придерживаться того направления, что наметили в самом начале.

В конце концов Еклерису стало до того худо, что нам пришлось тащить его волоком; а тут еще и Симонидес разок умудрился провалиться по грудь в не замеченную им полынью. Вода, на его счастье, оказалась теплой – видимо, где-то внизу извергался незамерзающий ключ, – и мы довольно быстро вытащили его, соорудив из винтовок помост, чтобы можно было ухватиться руками; да вот только вся его форма прилипла к телу и через полчаса хода по морозу начала хрустеть на ходу. Симонидес стал жаловаться, что от замерзших складок у него сводит суставы.