Карл Штробль – Лемурия (страница 61)
Мы съели остатки консервов. После привала Еклерис наотрез отказался идти дальше. Симонидес тоже воспротивился, демонстрируя нам натертости размером с талер у себя на руках, коленях и лодыжках. Этих двоих пришлось буквально силой заставлять продолжать путь; а снег все валил и валил большими мягкими хлопьями между перегруженных ветвей.
В овраге между двумя грядами холмов мы заметили старый дуб. На стволе дуба была грубо вырезана держава, увенчанная русским православным крестом. Должно быть, это было сделано много лет назад, потому что рост дерева исказил рисунок резьбы; вокруг него образовалось множество складок коры. Неподалеку вороны, ссорясь из-за какой-то добычи, громко каркали и хлопали крыльями. Обойдя дуб, мы увидели отвратительно скрученный комок внутренностей – сердце, печень и легкие, опутанные бледно-голубоватыми кольцами кишок.
Уж на что наш Люфтшютц мясником слыл – а и его пробрало; он, казалось, захотел что-то сказать нам, но подавил порыв, покачал головой и только бросил в сторону:
– Волки шастают…
Поскольку дела у Еклериса шли совсем уж неважно, нам с Люфтшютцем пришлось просунуть винтовки ему под мышки для дальнейшей транспортировки. Он мешком повис на этих импровизированных носилках, подволакивая ноги и постепенно становясь тяжелее. Карл Саммт робко ступал впереди; в арьергарде хромал Симонидес, стеная на каждом шагу.
Мы чувствовали, что так долго продолжаться не может. Около пяти часов снежные хлопья закружились в еще более безумном танце. Буря со свистом ворвалась в густой лес, и от ее гнева не могли уберечь ни шинель, ни шерстяная рубаха. Злой ветер хлестал нас по ребрам, ледяная морось жадно впивалась в лица и руки. Деревья стряхивали с себя снежные шапки и сбивали с ног всех, на кого те падали.
– Это еще ничего, – приговаривал Люфтшютц, скрипя зубами, – это еще милостива к нам зимушка русская! Ну, готовимся к последней перекличке, братцы…
В разгар ледяной бури пот повадился замерзать прямо у нас на лбах; вокруг наших носов и в бородах выросли дикого вида сосульки, болезненно натягивая кожу.
Карл Саммт вдруг обернулся – его белые уши резко выделялись на фоне щек. Впереди в сумерках виднелась хижина! Мы, спотыкаясь, двинулись к ней. Лес расступился перед небольшой поляной, где среди снегов что-то явственно темнело, источая дымный запашок. Между порывами бури то и дело вспыхивала искра света, а затем – превратилась в ровный луч. Снег цеплялся за нас, высасывал последние силы, буря швыряла нас взад и вперед. Нам пришлось прислониться к стене, когда мы стучали прикладом в дверь, отдавая солдатский салют.
Что-то хрюкнуло – и из двери тяжко вывалился черный широкоплечий монстр. Мы с Люфтшютцем держали винтовки наготове; не было никакой возможности узнать, есть ли в доме русские. Карл Саммт, выучивший несколько польских слов, работая официантом в Познани, пробормотал что-то невнятное о ночи, солдатах и крове.
Монстр хрюкнул и скрестил руки на груди, как это делают часовые, силясь согреться. Поскольку ему, казалось, не хотелось покидать порог, Карл Саммт ткнул его прикладом в бок. С тем же успехом можно было пощекотать медведя дамским зонтиком; верзила только зарычал и выпрямился, став казаться еще выше. Чья-то рука вдруг оттолкнула его в сторону – и он уступил дорогу субтильной женщине неопределенных лет; выступив вперед, она без страха воззрилась на нас.
Карл Саммт пустил в ход все свое польское красноречие. Ночь. Солдаты. Снег. Ищем приют. Добрые немецкие солдаты – ничего плохого делать не будем, разве что поспим немного! Он оперся правой щекой на две сложенные ладони, изобразив лицо спящего ангела. Она дала ему выговориться, затем кивнула и отступила назад; итак, у нас появились кров, очаг, свет – кто знает, может, еще и накормят!
Еклерис тут же рухнул на кучу тряпья в углу и стал болезненно хрипеть. Можно было представить его состояние, раз даже наши здоровые легкие после угощения выстуженным воздухом еле-еле работали. Пахло гарью – ветер ярился в дымоходе – и всеми неприятными вещами, что связаны со снедью и человеческим пищеварением. Два крошечных окошка в избе кто-то законопатил мхом и глиной – уверен, в течение многих лет воздух здесь мало-мальски освежался лишь тогда, когда открывалась нараспашку дверь.
Симонидес без труда снял с себя верхнюю и нижнюю одежду и, нимало не стесняясь хозяйки лесного жилья, принялся растирать свои больные места. Черное чудовище присело на колоду для рубки мяса в самом темном углу и неподвижно уставилось на покрасневшие ноги нашего товарища. Карл Саммт, меж делом, продолжал упражняться в польском.
– Нам бы хороший еда, – бубнил он. – Хороший немецкий солдат! Голод! – Он оскалил зубы, засунул указательный палец в рот и сделал вид, что жует его с характерными «хам-хам-хам». Хозяйка при виде этакой пантомимы хрипло загоготала. На ней красовалась алая льняная рубаха – вернее, когда-то алая, а теперь просто грязная. Юбка покрывала ее ноги до самых связок голеностопа, и весь подол у нее испещряли жирные пятна – надо думать, хозяйка, за неимением передника, вытирала руки после готовки прямо об одежку. Старость еще не успела превратить эту женщину в отвратительную каргу – что-то странно манящее прослеживалось в угловатом рисунке скул, и даже многочисленные оспины не размывали впечатления от сурового благородства черт ее лица. Любитель почитать на привале, я носил с собой в ранце экземпляр «Симплициссимуса» Гриммельсхаузена – и, наверное, поэтому живо представил себе эту даму в образе виваньдерки, раскатывающей в обозе по фронтам времен Тридцатилетней войны. Когда излияния Саммта подошли к концу, оказалось, что он зря распинался – ибо дама ответила, что в избе не найти и краюшки хлеба; что уж там говорить о сыре и молоке. Судя по всему, уединенная жизнь на границе с чащей и общество того странного неотесанного мужика-великана, что по-прежнему сидел в углу, поглядывая на нас исподлобья, сказались на ее манере изъясняться не лучшим образом – говорила она медленно, с явным трудом.
– Не будем играть в благородство, – процедил в сторонку Люфтшютц. – У них здесь по закромам да по коробам наверняка много чего распихано. Одним воздухом даже русские богатыри сыты не будут.
Он тут же принялся перетряхивать скромное имущество избы – проинспектировал каждый угол, разворошил все до единой мусорные кучи, изучил стены на предмет потаенных ниш, сунул нос в печь и убедился, что мы не проглядели где-нибудь замаскированный люк, ведущий в погреб. Косматый верзила поднялся с места и принялся ходить за ним по пятам – с опущенными головой и плечами так и бродил из угла в угол; впрочем, резкий окрик хозяйки живо воротил его на прежнее место.
Никаких припасов не оказалось и в кладовой, пристроенной к избушке. Глядя на то, как Люфтшютц там копается, неотесанный мужик что-то неразборчиво бормотал себе под нос, стоя в сенях. Он явно злился, походя сейчас на цепного пса, недовольного пришествием чужаков; лишь тычки и окрики женщины сдерживали его готовый рвануться наружу норов.
Пришлось нам смириться, ограничившись лишь ушатом грязной, с пятнами какого-то масла, разлитого по поверхности, воды из поставленной у печи бочки. Не без труда подавив в себе брезгливость, мы разлили эту жидкость по флягам. Хозяйка все это время маячила у нас за спинами с таким видом, будто даже такую никчемную малость ей было жаль отдавать нам. Когда мы отступили от бочки, верзила рванулся к ней, припал на четвереньки и начал пить на звериный манер, окунув голову до самых ушей. Тут женщина отвесила ему лихого пинка и строго указала в угол, куда он безропотно отправился.
– Вот же она – загадочная русская душа, во всей ее красе! – во всеуслышание заявил Симонидес. – Даже не знаю, какие вам еще свидетели нужны – Господь Бог, Анри Пуанкаре или высоколобые господа из Французской академии наук? Мы воюем против дикарей!
– Умолкни, – одернул его Карл Саммт. – Разве не видишь, что этот малый – аномалия, курьез? Он урожденный кретин, а кретинов на родине Пуанкаре не меньше, чем в русской глубинке. А вот наша хозяйка – чем она, по-твоему, плоха? Сдернуть бы с нее это тряпье да заменить красивым платьем – и не стыдно с такой показаться в обществе!
И он улыбнулся даме со всем доступным ему обаянием, натренированным за годы кельнерства. От Саммта мы нередко слышали всякие байки о его любовных похождениях в Познани. Например, он утверждал, что одна задорная полячка-аристократка даже вызвала его на «мужскую дуэль» и едва не продырявила его трепетное сердце из револьвера; а некая русская виолончелистка так страдала по нему, что даже травилась эфиром – еще чуть-чуть вдохнула бы, и не спасли б ее! Похоже, своему тщательно выстраиваемому для нас амплуа казановы Саммт даже на фронте не собирался противоречить – и верно ведь, дама явно уловила, что речь идет о ней; распалилась и стала стрелять черными очами в нашего милягу-кельнера.
– Карл пытается разрешить дело мирным путем, – заметил Люфтшютц, улыбаясь.
– Гиблое дело, – бросил Симонидес. – В дипломатии нашему брату не везет.
Увы – несмотря на все усилия Саммта, спать мы легли на голодное брюхо. Наша хозяйка приволокла две кипы соломы и бросила их у стены; мы побросали на нее шинели и побросались сверху сами, измотанные до предела. Никакие мысли не шли мне в голову, но и заснуть почему-то не выходило – так я и балансировал на заимке между реальностью и грезой. Еклерис натужно хрипел в уголке – он явно бодрствовал и пребывал не в лучшем состоянии, но будить кого-то и просить о помощи не хотел. Снаружи тем часом бушевала сильная метель. В дымоход то и дело влажно шлепались снежные комья, ветер злобно выл в стенных и оконных щелях – не скрывая, впрочем, какой-то иной звук, напоминающий царапанье когтей о дерево. Свет проникал через узкую щель из соседней темной комнаты, где ютились хозяева – там-то этот звук и зарождался. Учитывая, что дверь висела на одной петле, создавая узкую щель между собой и косяком, я, подойдя ближе, смог увидеть даму-хозяйку – она усердно чистила пол подле печки, припав с тряпкой на четвереньки; все ее тело покачивалось в такт ритмичным движениям. Мне было совершенно непонятно такое неожиданное проявление любви к чистоте в окружении беспорядка и грязи – что-то в этом тревожное даже почудилось. Еклерис услышал, как я вернулся к своему месту от двери, подозвал меня поближе и притянул мою руку к своему потному лицу.