Карл Штробль – Лемурия (страница 62)
– Не бросайте меня здесь… и не задерживайтесь сами… утром нужно будет разыскать своих, – просипел он. Я пообещал выполнить его просьбу. Спустя минуту его дыхание стало ровным, и он уснул.
Ритмичное «скреб-поскреб» стихло – один только ветер горевал в чащобах.
Утром чувство голода накинулось на нас с возобновленной яростью. Когда женщина начала клясться, что еды у нее нет и что она долгое время не ела сама, отчего у нее «живот прилип к спине» уже очень давно, Люфтшютц поднес ей кулак к лицу:
– Не пытайся провести нас, шельма! Мы не глупцы, чтобы верить в такой бред!
Стоило сказать, голодной наша хозяйка взаправду не выглядела.
Люфтшютц не довершил свою гневную речь – полетел прямо в угол от удара кретина-верзилы, двинувшего его своей мясистой ручищей. Выглядел этот дикарь страшно – поверх полных ярости глаз топорщились кустистые сросшиеся брови, где-то в клочковатой бороде щелкали грозно желтые зубы. Женщина строго одернула своего защитника. Мужик хоть и с неохотой, но послушался-таки – и потопал назад в угол.
Еклерис с обветренным лицом сидел за столом. Он говорил с такой напругой, словно сражался за каждый слог:
– Ребятушки, а давайте-ка пойдем отсюда как можно скорее. Все наладится у нас и без этого привала… Даже я вам проблем делать не буду – оправился немного вроде как…
В общем, если мы не собирались использовать такие методы в отношении хозяев, как угрозы штыком или обжигание пяток огнем – то есть грязноватые приемы солдат времен «Симплициссимуса», – то пора было покинуть хижину как можно скорее. Брести по лесу на пустой желудок – перспектива, конечно, не из приятных, но как-то выпутываться из этих невзгод все равно необходимо, хотя бы из-за состояния Еклериса. Саммт попробовал еще чуть-чуть потолковать с хозяйкой. На этот раз диалог у них клеился плоховато – женщина не понимала его кельнерского польского, как будто сама лексика звучала чуждо для ее уха. Со слов диалог перешел на замысловатые жесты. Саммт потихоньку распалялся; он махал у хозяйки руками перед носом, все больше напоминая ожившую мельницу, и я вспомнил, как она ночью скребла пол у печки на четвереньках. Шмыгнув к тому месту, я обнаружил какую-то каменную плиту весьма неприметного вида – с прорезью в центре и канавками, ведущими к ней. Именно ее зачем-то драила хозяйка под покровом стылой темноты.
– Гос-с-споди, – пропыхтел Саммт, оборачиваясь к нам. – С ней никакого сладу нет. Она все твердит: «Нет выхода из леса». По крайней мере, сама она якобы не знает дороги. Как такое может быть? Жители пущи ни разу не пробовали выйти к другим людям? Бред!
– Она просто хочет запугать нас, – вмиг насупился подозрительный Симонидес. – Она все знает, просто скрывает от нас информацию!
– Тут такой расклад – либо одно, либо другое, – рассудил Люфтшютц, – но лично я думаю, что Симонидес прав. Где-то же эта дама и ее сожитель берут еду и одежду. У них есть связь с миром, это точно – уже одно то, что перед нами не два голых и чумазых дикаря, указывает на данный факт. Я разумею так, что нам следует задержаться здесь дольше, пока голод не заставит хозяев либо делиться с нами своими запасами, либо показать нам путь из леса.
– Нет-нет, не нужно, не нужно задерживаться! – заблеял из своего угла Еклерис.
– Если бы не наш доходяга, – выразительно заметил Симонидес, кивая на Еклериса, – мы бы могли попробовать сами отыскать выход. Но не с Еклерисом же нам прыгать-скакать по местным буреломам!
Половину дня мы потратили на обсуждение того, как поступить, и на попытки найти общий язык с хозяйкой. Она лишь смеялась да плечами пожимала. Еклерис зарылся, будто ища от нее спасения, поглубже в солому – только и слышно хрипучее, просевшее дыхание. Чуть позже лесная дама обратилась к своему ручному недоумку – буквально пару-тройку каких-то неразборчивых слогов бросила, но ему и того хватило. Он выпрямился, чуть не задев головой потолочные балки, обнажил зубы в ужасной усмешке, накинул тулуп и вышел из избы. Где-то пару минут нам была видна его удаляющаяся в снежную круговерть широкая спина – потом его кряжистую фигуру будто растворило в белизне снегов.
– Давайте подождем, пока сильный снег прекратится, – предложил Люфтшютц, глядя сквозь окно на вихрь. – Пурга там волчья…
– Волчья? – переспросил Еклерис в ужасе.
– «Злючая», я сказал, «злючая», – поправился наш товарищ, но нам всем показалось, что в первый раз он сказал именно то, что услышал Еклерис. – Подождем еще, подождем хоть немного… Поправляйся давай, Еклерис, черт бы тебя подрал! Надо нам самим отсюда спасаться, на здешних нечего рассчитывать – тут мы для всех враги…
И мы ждали – только это нам и оставалось. Мы ждали. Карл Саммт и женщина крутились друг возле друга и обменивались выразительными взглядами. Пышные формы хозяйки манили нашего товарища, и он выказывал свои лучшие кельнерские манеры; можно было подумать, что на Саммте сейчас не потрепанная шинель солдафона, а безукоризненно отутюженный вечерний фрак. Люфтшютц решил потравить анекдоты, но на сей раз звучали они натужно, неестественно; в какой-то момент Саммт даже приказал ему замолчать, заметив, что обсуждает с дамой кое-что серьезное, играющее значительную роль для всех нас. Симонидес, бывший органист из Бреслау, изобразил клавиатуру фортепиано на столе при помощи кусочка угля и начал играть баховские фуги. Его ноги самозабвенно жали на невидимые педали, а сам он распевал разными голосами в соответствии с нотами, накорябанными на столешнице. Саммт сидел на краю кровати с женщиной и рассказывал на смеси немецкого и польского истории из своего прошлого – о мошенниках, картежниках и прочих международных интригах из сферы обслуживания. Она устроилась рядом с ним и позволила солдату обнять ее за талию. К вечеру она встала, подошла к печке, бросила в нее дров, и огонь вспыхнул с новой силой. Поставив несколько горшков с водой греться, дама улыбнулась Саммту, указала на рот и произнесла:
– Амм! Амм!
Карл обрадовался:
– Вот и все, скоро поужинаем. Надо уметь угодить! Если бы не я, вы, чурбаны, сдохли бы тут с голоду.
Он заглянул во все горшки, не забывая огладить и бедра хозяйки. Симонидес покачал головой недовольно, встал из-за стола и вышел на улицу, чтобы помыть руки, испачканные углем, в снегу. Уже вечерело. Через минуту в дверях появился наш старый добрый косматый кретин. На закорках он нес освежеванную тушу какого-то животного. Кровь струйками стекала по его тулупу, пачкала руки и лицо, но его это, похоже, ни капли не смущало. Сразу за ним в сенях появился Симонидес. Мне бросилось в глаза, что он наблюдал за кретином во все глаза – с необычным, слегка ошарашенным выражением. Верзила бросил убитую дичь на пол и рыкнул пару невнятных слов хозяйке. Когда она приступила к разделке дичи у каминной плиты, Симонидес оттащил меня в сторону.
– Не уверен, как это понимать, но я, протирая руки снегом, заметил, как этот чудак возвращался из леса, – прошептал он. – И не на двух ногах, как человек, а на четвереньках – с теми же звериными манерами, с какими он вчера лакал воду из бадьи!
Я попросил его не делиться этим с товарищами – во‑первых, он просто-напросто мог во мраке увидеть что-то не то, а во‑вторых, отряд наш и так почти деморализован. Сейчас нам только и требовалось, что хорошо поесть, поднакопить силы и выбраться из чертовой пущи. Женщина ловко обрабатывала мясо на плите. Кровь стекала прямо на пол, в желобки у ее ног, и уходила в отверстие в полу – теперь я понял, для чего оно служило. По моему мнению, кретин где-то добыл нам козла, однако же Люфтшютц утверждал, что туша скорее походит на крупного пса.
– Да хоть козел, хоть пес, – отмахнулся я, – а все – доброе мясо; чем богаты, тому и радуемся! Если псина – так-то даже лучше: выходит, неподалеку есть деревенька, где бугай наш ею разжился. Налегаем, братцы – мяска для рывка!
Из угла донеслись плеск и хлюпанье – идиот наклонился к бадье и начал лакать воду, точно зверь. Женщина гневными гортанными криками отогнала его от ушата. Когда мясо показалось нам вполне готовым, мы выбрали кусок получше для Еклериса. Пахло оно весьма привлекательно. Но наш хворающий друг не дал нам повода погордиться собой – мол, сначала попеклись о недужном товарище, потом уж о себе, – ибо попросту отказался есть. Отставив тарелку, он демонстративно отвернулся и бросил:
– Ни кусочка
– Экая щепетильность у нашего мужичка – еле дышит, а поди ж ты… – подивился Саммт.
– Вам тоже лучше
– О каких проклятиях речь, дружище? Это же просто дичь! – удивился Люфтшютц.
Тут мы все стали забрасывать Еклериса просьбами как-то разъяснить сказанное им, но он только заткнул уши руками и с головой зарылся в солому. Такое странное поведение обычно добродушного и уступчивого товарища произвело на нас сильное впечатление – тут же весь аппетит улетучился. Возможно, заступив на порог смерти, Еклерис мог улавливать что-то, о чем мы пока еще даже и не подозревали; его протестный настрой передался волей-неволей и нам.
Хозяева, смекнув, что мы к ним не присоединимся, принялись есть – и если женщина орудовала ножом умело, мужчина рвал мясо прямо руками и запихивал огромные ломти в рот. Мы сидели, будто аршин проглотив, наблюдая за этим странным ужином.