Карина Ли – Развод. Не сопротивляйся, всё равно простишь (страница 15)
Позже, поднимаясь в номер, я иду по коридору и считаю двери: двести девять, двести десять, двести одиннадцать…
Мой — двести двенадцать.
Я достаю карту, прикладываю к замку — и в этот момент дверь двести тринадцать рядом открывается.
— Соседка, — произносит знакомый голос. — Привет.
Я медленно поворачиваюсь.
Илья стоит с полотенцем на плече, в шортах и футболке, с мокрыми волосами. Вид у него свежий, как будто только что из моря.
— Серьёзно? — спрашиваю я.
— Видимо, да, — он рассматривает свою карточку. — У меня двести тринадцатый.
— Ты специально?
— Это был последний свободный номер, — честно говорит он. — Остальные заняты. У меня нет такого влияния, чтобы целые этажи закрывали, к сожалению.
Я закатываю глаза.
— Мне всё равно кажется, что у тебя мистический талант оказываться рядом, когда я хочу побыть одна.
— Я могу поселиться в другом отеле, если хочешь, — неожиданно спокойно отвечает он. — Только смысл? Бежать друг от друга по городу — довольно глупое занятие.
— А преследовать бывшую жену по отелям — очень умное, да?
Он вздыхает.
— Я хотел поговорить, — говорит он. — Нормально. Не в час ночи, не пьяным.
— Я не хочу, — отрезаю я.
— Тогда просто… — он делает шаг назад в свой номер, — знай: я рядом.
Он закрывает дверь, оставляя меня одну в коридоре с обострённым чувством абсурда.
Сосед по номеру — бывший муж, который «нагулялся».
Прекрасно.
ГЛАВА
ГЛАВА
Следующие пару дней превращаются в какую-то странную игру.
Утром мы «случайно» встречаемся на завтраке.
— Можно я сяду? — спрашивает он.
— Столов мало? — спрашиваю в ответ.
— Мне с ними скучно, — кивает он в сторону шумной компании мужчин, явно на корпоративном выезде.
Я поджимаю губы, но иногда всё-таки разрешаю — за тем условием, что разговоры будут нейтральными.
Мы обсуждаем погоду, еду, море, детей.
— Лиза скинула фотки из лагеря, — показывает он телефон. — Смотри, как им там.
На фото Лиза и Артём улыбаются в камеру, обнимая новых друзей. Лиза в огромной соломенной шляпе, Артём — в футболке с какой-то тупой надписью.
— Красиво, — говорю я. — И счастливы.
— Да, — он смотрит на экран мягким взглядом. — Они у нас классные.
Иногда он «случайно» оказывается на пляже примерно там, где я.
— Ты же знаешь, — говорит он, намазывая себе плечи кремом, — я ненавижу лежать на солнце и ничего не делать.
— Можешь поплавать до буйка и обратно раз двадцать, — советую я. — Будет ощущение продуктивности.
Он смеётся. Я тоже.
И это — самое страшное: я ловлю себя на том, что мне не всегда с ним тяжело.
Иногда — наоборот, привычно легко.
Он вспоминает прошлое:
— Помнишь, как мы первый раз поехали на море? Ты тогда обгорела так, что я тебя холодным кефиром мазал.
— Я тогда чуть тебя не убила, — усмехаюсь я. — Потому что ты сказал: «да ладно, загар ляжет».
— Но лёг, — напоминает он.
— А тебе потом было запрещено приближаться к моим плечам на расстояние вытянутой руки.
Мы оба смеёмся.
И в этот смех вплетается что-то ещё — тянущее изнутри, опасное.
Один раз он приносит мне чашку кофе на пляж.
— Я помню, какой ты любишь, — говорит он. — Без сахара, но с молоком.
Я беру стакан, делаю глоток — и правда, именно такой, как надо.
— Память у тебя хорошая, — киваю я.
— На тебя — да, — серьёзно отвечает он.
Потом, ближе к вечеру, мы идём по набережной. Не вместе — но так получается, что приблизительно в одном направлении.
Он рассказывает, что один из его ресторанов чуть не закрылся из-за новых проверок, что ему пришлось вытащить какие-то старые связи, что он устал от бесконечной гонки.
Я рассказываю, как одна невеста устроила истерику, потому что «цвет пыльной розы оказался не той степени пыльности».
И где-то между этим он вдруг говорит:
— Я был идиотом.
Я останавливаюсь.
— Впечатляющее прозрение, — замечаю я. — Конкретизируешь?
Он тоже останавливается, смотрит на море, потом на меня.
— Я думал, что в сорок девять у меня началась вторая молодость, — говорит он. — Что я всё понял про жизнь. Что имею право на «страсть», «огонь» и «быть счастливым любой ценой».
— Ты так и говорил, — киваю я.