Карина Ли – Развод. Не сопротивляйся, всё равно простишь (страница 1)

Развод. Не сопротивляйся, всё равно простишь

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

Я всегда любила четные числа.

В них есть какая-то успокаивающая симметрия: два, четыре, шесть… двадцать.

Двадцать лет брака.

Звучит солидно, почти как приговор и орден одновременно.

— Двадцать, — шепчу я себе, поправляя серьгу перед зеркалом, расстегивается постоянно, нужно бы в мастерскую отнести.

В отражении — женщина сорока трёх лет, с идеальными локонами, уложенными визажистом, аккуратным макияжем, который должен скрыть следы бессонной ночи, и новым платьем цвета красного вина. Слишком молодое для моего возраста, слишком смелое для «замужней двадцать лет женщины» — по мнению моей матери.

— Кого ты соблазнять собралась? — скривилась утром моя мать, позвонив по видео. — У тебя муж солидный человек, ему не до этих ваших тряпок. Смотри, не спугни его своими выкрутасами.

Спугни. Вот ирония.

Я прислоняюсь лбом к прохладному зеркалу и закрываю глаза. В груди что-то дрожит — смесь волнения и странной тревоги, которой я упорно отказываюсь давать имя.

Все будет хорошо. Просто устал. Просто тяжёлый период. Командировки, рестораны, эти бесконечные встречи, проверяющие, поставщики.

Я отстраняюсь от зеркала и оцениваю результат. Вроде бы неплохо. Вполне себе жена успешного ресторатора, мать двоих детей и хозяйка небольшого, но известного в нашем районе салона флористики.

Мой салон.

Моя гордость.

Моя маленькая свобода, купленная когда-то очень дорого — продажей бабушкиной дачи, той самой, в которой прошло не одно мое счастливое лето.

Бабушка бы поняла. А вот мама до сих пор вздыхает:

— Продала землю! В наше время недвижимость — святое. У тебя вместо головы веник.

Веник — это она метафорично, намекая на мою профессию.

Я улыбаюсь и иду на кухню. Там пахнет запечённой уткой с апельсинами, розмарином и чесноком. Я готовила её по новому рецепту, который подсмотрела у своего постоянного клиента — шеф-повара из соседнего ресторана. Хотела впечатлить Илью чем-то необычным, но при этом домашним.

На столе уже стоит белоснежная скатерть, которую мы достаём только по особым случаям. Тонкие бокалы для красного вина, подарок партнёра мужа из Италии. Свечи в стеклянных подсвечниках, между ними — небольшая композиция из бордовых роз и белых ранункулюсов, собранная мной же. Профессиональная деформация: даже дома я не могу поставить на стол просто вазу с цветами — обязательно надо сделать мини-шедевр.

Посреди стола — маленькая коробочка в тёмно-синей бумаге, перевязанная серебристой лентой.

Запонки.

Сделанные на заказ — серебро, матовое, с небольшими вставками чёрного оникса и гравировкой «И.А.Ж.» внутри. Он любит такие детали. Прошлые потерял где-то в одной из своих бесконечных командировок, ещё долго переживал, ворчал:

—Понимаешь, Крис, это не просто запонки, это стиль. Мужчина без деталей — как ресторан без десерта.

Я тогда посмеялась. А сейчас…

Сейчас купила новые, чтобы на наши двадцать лет он получил «свой десерт».

Часы на стене показывают без десяти восемь.

Илья должен был прилететь ещё в шесть.

— Пару часов — и я дома, — писал он в мессенджере днём. — Успей соскучиться, я уже с ума схожу.

Я успела.

Дети у мамы.

С утра она возмущалась, что «им совсем не обязательно знать о всех ваших этих праздниках, им уроки надо учить». Но я настояла. Хотела, чтобы сегодня мы с Ильёй были вдвоём.

Двадцать лет — это как второй старт.

Можно оглянуться назад, подвести итоги и решить, что делать дальше. Можно снова выбрать друг друга…

Я машинально приглаживаю уголок скатерти и прислушиваюсь. Тишина. Только гул города за окном да редкий шум подъездной двери.

В телефоне — тишина тоже.

От него последнее сообщение — два часа назад: «Прилетел».

Я уже собираюсь набрать его, как в замке щёлкает ключ.

Сердце делает кульбит, я торопливо гляжу на себя в отражение стеклянной дверцы духового шкафа, поправляю прядь волос, невидимыми руками приглаживаю платье и иду в коридор.

Илья входит, отбрасывая на вешалку тёмное пальто. То самое графитовое от известного бренда, который мы вместе выбирали в прошлом году. Я тогда думала, что он в нём похож на героя любимого мной в молодости французского фильма.

Сейчас же он просто похож на уставшего мужчину под пятьдесят.

Лицо осунулось, под глазами — тени. Щетина чуть длиннее, чем обычно, волосы растрёпаны.

— Привет, — я улыбаюсь и тянусь к нему, чтобы обнять. — С годовщиной нас.

Он позволяет себя обнять, как позволяет официанту забрать тарелку: без особых эмоций, чисто механически. Легко чмокает меня в щёку, почти не касаясь.

— Привет, — отзывается он глухо. — С годовщиной.

От него пахнет дорогим мужским парфюмом и… чем-то ещё. Лёгким сладким шлейфом женских духов.

Мгновение — и я словно проваливаюсь куда-то под землю.

Но тут же хватаю себя за горло изнутри: не драматизируй. Ты знаешь этот запах. Это, наверное, стюардесса, соседка по самолёту, кто угодно… или просто остатки запаха в салоне такси.

— Ты устал, — говорю я, отступая на шаг и снимая с него шарф. — Пойдём, я поставила ужин разогреваться. Душ хочешь?

— Хочу, — кивает он, всё ещё не поднимая на меня взгляда.

Он проходит мимо меня в спальню, таща за собой чемодан на колёсиках.

Я смотрю ему вслед, как будто в первый раз вижу: широкие плечи, немного сутулая спина, знакомый до боли жест — он машинально касается рукой шеи, когда нервничает.

Нервничает?

Или мне уже кажется?

Я возвращаюсь на кухню, переставляю салфетки, поправляю столовые приборы, проверяю, не подгорела ли утка. Всё кажется каким-то ненастоящим, как декорации к спектаклю, где актёры ещё не вышли, а зритель уже сидит и ждёт.

Вода шумит в ванной.

Я наливаю в бокалы вино — насыщенное, тёмное, то самое, которое он привёз когда-то из командировки в Испанию и бережно хранил «на особый случай».

Ну вот он, особый случай.

Через пятнадцать минут он возвращается на кухню — уже в домашней рубашке и тёмных брюках. Рубашка слегка помята, как будто он одевался слишком быстро. Волосы ещё влажные.

— Пахнет вкусно, — говорит он, оглядывая стол. — Ты постаралась.

— Конечно, — я стараюсь, чтобы голос звучал легко. — Двадцать лет всё-таки.

Он едва заметно усмехается, садится на своё привычное место. Я — напротив. Между нами — стол, свечи и вся моя любовь, разложенная по тарелкам.