Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 68)

❗ ВЫЛОЖЕН ПОЛНЫЙ ТЕКСТ❗️ КНИГА ТУТ...

ГЛАВА 31

ГЛАВА 31

Спустя несколько месяцев мне, наконец, больше не нужно каждое утро собирать себя по кускам, чтобы просто выйти из дома.

Раньше это было как норма. Встать, умыться, накраситься, выпить кофе, ответить на сообщения, проверить Антона, подумать о работе, о Диме, о деньгах, о том, где сейчас может всплыть очередная дрянь, кто позвонит, что скажет, что придётся терпеть и где нужно будет удержать лицо. Всё это сидело внутри как постоянный фоновый гул, и только когда он однажды исчез, я поняла, насколько сильно уставала просто от самой жизни.

У Натальи Павловны я прижилась. Даже не “прижилась” — вросла. Сначала осторожно, будто сама себе не доверяла. Потом увереннее. Потом уже так, как врастают не во временное место, а в собственную новую реальность. Мне по-прежнему бывало тяжело, по-прежнему случались дни, когда к вечеру я хотела только тишины и чтобы никто больше не произносил слово “контракт”, но это была правильная усталость. Я приходила домой не с чувством, что меня весь день проверяли на пригодность быть удобной, а с ощущением, что я работала, думала, решала, ошибалась, исправляла, училась, двигалась. Для женщины, которая столько лет жила рядом с мужчиной, привыкшим считать себя главным мотором всего, это оказалось почти неприличной роскошью.

Наталья Павловна однажды сказала мне, что у человека после хорошего развода сначала возвращается сон, потом аппетит, а уже потом — амбиции. Я тогда усмехнулась и ответила, что у меня всё идёт в хаотичном порядке, потому что аппетит ко всему, кроме кофе и сарказма, я до сих пор так и не восстановила. Она посмотрела на меня своим обычным сухим взглядом и заметила, что сарказм, кстати, отличный признак выздоровления, если им не заменять всю личность. С тех пор я иногда ловила себя на том, что думаю о ней не как о начальнице даже, а как о человеке, который вовремя и без лишней сентиментальности вытащил меня за шкирку в жизнь, где мне снова пришлось стать собой.

Антон тоже менялся. Не быстро, не ровно, не по красивой линии “понял урок и пошёл дальше”, как это любят рассказывать люди. Он менялся тяжело, с откатами, с молчанием, со вспышками раздражения, с внезапными взрослыми фразами, от которых мне хотелось одновременно гордиться и плакать. Иногда он становился снова почти прежним — хмурым, ироничным, сонным по утрам, с вечно раскиданными кроссовками в прихожей, а иногда вдруг замолкал посреди разговора и уходил к себе так, будто снова что-то вспоминал и застревал в этом. Я не давила. Уже научилась. Подростков и так жизнь всё время пытается доделать молотком, не стоит ещё и матери присоединяться со своими спасательными щипцами.

В день, когда он позвонил мне с новостью, я как раз сидела над очередным пакетом правок, связанным с международным блоком, и мысленно проклинала одну немецкую формулировку, которая звучала безупречно в оригинале и отвратительно в любой русской версии. Телефон завибрировал, на экране — Антон. Я взяла трубку сразу.

— Да, сын?

И услышала в голосе то, чего не слышала у него давно. Не спокойствие, не иронию, не усталость. Самую настоящую, сдерживаемую, но всё-таки пробивающуюся радость.

— Мам, — сказал он, и я уже по одному этому “мам” поняла, что что-то хорошее. — Представь… меня взяли.

Я даже откинулась на спинку кресла и зажмурилась на секунду. Не от неожиданности, а от облегчения, которое вдруг поднялось где-то из самой глубины. Потому что последние месяцы он столько носил в себе, столько пытался не показать и столько заново собирал, что любая его честная радость уже казалась мне не просто новостью, а маленькой победой над всем тем, что мы пережили.

— Я была уверена в тебе, — сказала я. — Если это то, чего ты хочешь, то я рада за тебя. И буду поддерживать тебя во всём и всегда, ты же знаешь.

Он помолчал секунду, будто переваривал не столько мои слова, сколько сам факт, что это уже правда.

— На врача, мам, — сказал он. — Представляешь? Я сам до конца не верю.

Я улыбнулась так, что у меня даже щеки заболели.

— Вот уж чего я от тебя не ожидала услышать, так это “на врача”, — призналась я. — Я-то думала, ты либо в технарь уйдёшь, либо решишь всех нас шокировать и станешь музыкантом.

Он фыркнул в трубку.

— Не, музыкант из меня так себе.

— А врач, значит, хороший будет точно? Тут знаешь ли ответственности куда больше.

— Не знаю. Но хочу попробовать. Мне… — он запнулся, а потом сказал уже тише: — Мне кажется, это хоть что-то настоящее. Понимаешь?

Я понимала. Гораздо лучше, чем он, наверное, думал. После всей той грязи, через которую мы прошли, выбор профессии, где от тебя зависит не цена сделки и не чьё-то самолюбие, а чьё-то живое тело и жизнь, казался мне почти символическим. Как будто мой мальчик сам себе искал не просто будущее, а способ вернуться к чему-то чистому.

— Понимаю, — сказала я. — И если ты правда этого хочешь, значит, ты справишься.

— Спасибо, мам.

— Мне-то за что?

— За то, что ты… ну… была нормальной. Всё это время.

Я закрыла глаза и тихо выдохнула. Господи. Иногда одно такое сыновье “ты была нормальной” греет сильнее всех мужских признаний, которые мне когда-либо говорили.

После звонка я ещё долго сидела, глядя в окно, и чувствовала, как внутри становится светлее. И вдруг подумала о Диме без привычного спазма внутри.

Не то чтобы я не вспоминала его вообще. Это невозможно, когда с человеком прожита такая большая часть жизни. Слишком много вокруг связано с ним. Квартиры, улицы, посуда, песни, привычки, фразы, наши поездки, его смех в лучшие времена, его рубашки в шкафу, Антонов профиль, некоторые мои собственные реакции. Память вообще штука коварная. Она не спрашивает, хочешь ли ты сегодня вспоминать. Просто вбрасывает тебе запах, картинку, случайный звук, и вот уже перед глазами что-то старое, до боли знакомое.

Но я больше не держала на него ни злости, ни обиды. Это, пожалуй, произошло не в один день. Просто в какой-то момент всё отболело настолько, что внутри осталась не ярость, а сухой вывод. Да, он сделал то, что сделал. Да, предал. Да, оказался слабее, мельче и грязнее, чем я себе позволяла думать долгие годы. Да, поломал очень многое. Но бесконечно носить на себе эту тяжесть было уже просто невыгодно. Для меня. Для Антона. Для моей новой жизни.

Жаль мне было только одного — потраченных лет. Не всей жизни с ним. Тут я всё-таки не лгала себе. Хорошее у нас было. Настоящее. Мы ведь и правда когда-то любили друг друга. Мы смеялись, спали в обнимку, ссорились из-за ерунды, строили планы, выбирали шторы, рожали сына, выживали, росли. Это нельзя было отменить только потому, что конец вышел мерзким. Но жаль было того, сколько лет я ещё потом прожила в уже мёртвом браке, называя это терпением, зрелостью, мудростью, чем угодно, лишь бы не признать, что всё давно сгнило.

День рождения Виты выпал на редкий свободный вечер, когда я позволила себе не думать о работе до ночи. Вита, как и положено человеку, который умеет быть одновременно бухгалтером, подругой и чуть-чуть боевой единицей, устроила праздник в караоке. Не пафосный клуб, не ресторан с дресс-кодом и тем самым унылым уровнем пафоса, который у взрослых людей часто почему-то считается “красивой жизнью”, а нормальное живое место, где можно орать в микрофон, смеяться, пить вино.

Когда я вошла, у них уже было весело. За столом сидели Вита с Мишей, ещё несколько пар из их круга, ребята, которых я знала по совместным выездам, дням рождениям, редким общим ужинам, когда ещё в моей жизни всё не было так сложно и я не чувствовала себя всё время женой при проблеме. Люди махали мне руками, кто-то кричал: “Оля, наконец-то!”, Вита уже была в том прекрасном праздничном состоянии, когда глаз горит, помада чуть смазалась от смеха, и женщина выглядит особенно красивой именно потому, что счастлива.

— Ну слава богу, — сказала она, обнимая меня. — Я уже думала, ты опять утонешь в своих контрактах и явишься только на кофе с тортом.

— Я тоже иногда умею отдыхать, — ответила я обнимая подругу и вручая ей конвертик с подарком. — С твоим днем родная моя.

— Спасибо, что приехала.

Миша поцеловал меня в щеку, кто-то подвинул стул, налили вина и очень быстро я вдруг снова почувствовала, каково это — быть просто среди людей. Не в процессе спасения, не на встрече, не на разборе, не в суде, не в кабинете начальницы. Просто среди друзей, где можно смеяться, петь ерунду, спорить из-за песен девяностых и смотреть, как Вита закатывает глаза на Мишу, когда он пытается взять верхнюю ноту, на которую у него давно нет ни слуха, ни стыда.

Мне было легко.

Это, наверное, самое точное слово. Легко. Не идеально счастливо, не без прошлого, не “жизнь удалась”. Просто легко. И уже за это хотелось выпить отдельно.

Кто-то пел. Потом ещё кто-то. Потом Виту позвал танцевать Миша, потом другая пара вышла на маленький танцпол, потом ещё одна. Музыка шла живая, дурацкая, приятная — ровно такая, под которую хорошо смеяться над собственной взрослостью.

Я как раз держала в руках бокал и наблюдала, как Вита с Мишей изображают из себя молодых и беззаботных, когда кто-то вдруг протянул мне руку.