Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 57)

Лицо у него было не злое даже. Пустое. И от этого ещё страшнее. Когда у подростка внутри так больно, что на поверхности уже почти ничего не осталось.

— Вот так вот, мамочка, — сказал он. — Сюрприз.

Я смотрела на него и не могла собрать слова.

Не потому что не поняла. Как раз слишком хорошо поняла.

Сначала — отказалась мысль, потом встала дыбом вся остальная внутренняя система.

— Подожди, — сказала я. — Подожди. Какая девушка? О чём ты? Что значит — из-за отца?

Он отвернулся, вытер ладонью лицо.

— Да какая теперь разница.

— Антон, — сказала я жёстче. — Не смей. Не смей сейчас уйти в это своё “какая разница”. Я хочу понять, что произошло.

Он молчал секунду, потом резко сел на край кровати. Локти в колени, голова вниз. Очень взрослый жест, очень детское отчаяние.

Я села напротив на пуф.

— Как её зовут? — спросила тихо.

— Катя.

— Вы встречались?

Он криво усмехнулся.

— Ну… как оказалось, это называлось “встречались” только у меня. Пусть и не долго, но я прикипел, а вот она тоже, но не ко мне.

Я закрыла глаза на секунду.

Конечно.

Первая девочка. Или не первая, но первая, которая реально задела. Первая, из-за которой мальчик уже рисует себе что-то в голове — не свадьбу, не любовь до гроба, но хотя бы отдельный мир, где его хотят не как сына Воронова, а просто как Антона.

И вот тебе.

— Что она сказала? — спросила я.

Он долго молчал. Я уже почти не верила, что ответит. Потом всё-таки сказал:

— Не она сначала. Пацаны. Два придурка из параллели. После тренировки что-то начали ржать… ну, что у меня дома вообще семейный подряд по молоденьким, раз отец такой ценитель. Я сначала подумал, что они просто про Лену эту его стерву, слышали и бредят. А потом один сказал, что моя Катя ещё в сентябре говорила своей подруге, что “у Воронова-старшего глаза интересные” и “если зайти через сына, можно оказаться поближе”.

Он говорил это без выражения, почти механически. И от этого было в сто раз хуже.

— Я не поверил, — продолжил он. — Конечно, не поверил. Потом у неё спросил. Сначала она начала врать. А потом психанула и выдала, что да, сначала ей правда было интересно, какой у меня отец. Но потом, мол, она и ко мне привыкла. Понимаешь? Привыкла. Как к собаке, которую не хотела брать, но она оказалась ничего.

Я сидела и чувствовала, как у меня внутри поднимается волна такой злости, что захотелось разбить что-нибудь тяжёлое. Не на Катю даже. Не на подростковую дурь. На Диму. На всю эту гниль, которая, как плесень, уже лезла даже в личную жизнь нашего сына.

— И что дальше? — спросила я.

— Я сказал, чтобы она шла к чёрту, — пожал плечами Антон. — Она ещё что-то говорила, что я драматизирую, что все девчонки так шутят, что ей просто было интересно. А потом добавила, что если бы мой отец не был таким… ну… заметным, она бы вообще на меня не посмотрела. Типа ей восемнадцать уже и её такие как я не интересуют, ей папиков подавай…типа отца.

Он усмехнулся. Всё так же сухо.

— Нормально, да?

У меня перехватило горло.

— Антон…

— И вот тут ты мне говоришь “поговори с отцом”, — вдруг взорвался он. — О чём мне с ним говорить, мам? О том, как классно быть мужиком, из-за которого даже моя девчонка на меня смотрела как на пропуск к старшему? Или спасибо ему сказать, что он так классно засрал всё вокруг собой?

Последняя фраза уже сорвалась. Он вскочил с кровати, прошёлся по комнате, снова врезал по груше раз, другой. Не со всей силы — уже от бессилия.

— Я не могу на него смотреть, — сказал сквозь зубы. — Просто не могу. Мне кажется, от него теперь всё воняет. Дом. Бабы эти тупые. Разговоры. Всё. И я… — он резко замолчал, сглотнул, — я даже не знаю, что во мне было от меня, а что — просто от его фамилии.

Вот это ударило уже в самое сердце.

Потому что это и есть, наверное, самый страшный подарок, который токсичный взрослый делает ребёнку: заражает его сомнением в собственной ценности.

Я встала.

Подошла ближе. Не резко. Медленно. Чтобы не спугнуть эту его злость, в которой сейчас было столько боли, что любое неверное движение — и он опять закроется.

— Посмотри на меня, — сказала.

Он не хотел. Но посмотрел.

Глаза красные. Не от слёз — он их, видно, загонял внутрь, как мог. От злости, усталости и унижения.

— То, что твой отец наделал дерьма в своей жизни, — сказала я тихо, — не делает тебя ничьим приложением. Не делает тебя хуже. И не делает тебя тем, на кого можно смотреть только через него. Понял?

Он молчал.

— Катя эта, — продолжила я, — просто дура. Жестокая, пустая и очень дешевая в своём желании “оказаться поближе”. Это про неё говорит. Не про тебя.

— Мам, не надо, — сказал он тихо. — Не утешай ты.

— Я не утешаю, — ответила я. — Я злюсь. Очень. Но не на тебя.

Он смотрел на меня и, кажется, впервые за весь этот разговор чуть-чуть перестал держать маску.

— Я себя чувствую идиотом, — сказал он. — Полным.

— Нормально, — сказала я. — Это часть взросления. Иногда очень болезненная. Иногда особенно, если рядом слишком много взрослых идиотов и их последствий.

Он фыркнул. Почти как раньше.

Уже лучше.

— Я правда не знаю, как потом пацанам в глаза смотреть, — сказал он. — Они же все теперь будут думать…

— Люди всегда что-то думают, — перебила я. — Особенно в семнадцать лет. Сегодня они думают про это, завтра про чужую жопу в сторис, послезавтра про ЕГЭ. Не делай их мысли важнее своих.

— Легко тебе говорить.

— Вообще-то нет, — ответила я. — Мне сейчас как раз не легко почти ничего. Но я уже знаю одну полезную штуку: если чужая гниль залезла в твою жизнь, надо не прятаться от неё, а вычищать. По одному куску.

Он опустил голову.

— Я его ненавижу, — сказал глухо.

Я не стала делать вид, что не понимаю, о ком речь.

— Я знаю.

— И тебя жалко.

Вот это было почти физически больно услышать.

— Меня не надо жалеть, — сказала я.

— Надо, мам. Просто… — он провёл рукой по лицу. — Ты же тоже всё это терпела. А я раньше думал, что у нас всё нормально. Что папа просто такой. Что ты драматизируешь иногда. А теперь… теперь как будто везде одна и та же вонь.

Я закрыла глаза на секунду.