Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 58)

Да. Вот так и происходит.

Сын взрослеет не через книги и не через первые победы. Через то, что вдруг однажды понимает: мать не выдумывала. Отец и правда был козлом. И теперь это знание надо как-то прожить.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Правда.

— Мне тоже.

Мы помолчали.

Потом я всё-таки подошла и положила ладонь ему на затылок. Не как маленькому. Просто как человеку, которого хочешь хоть как-то заземлить.

Он не дёрнулся.

— Хочешь, завтра никуда не пойдёшь? — спросила я. — Посидишь дома. Скажем, что плохо себя чувствуешь.

— Нет, — сразу сказал он. — Не хочу прятаться.

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда пойдёшь. Но если кто-то начнёт ржать — не бей. Пожалуйста.

Он усмехнулся устало.

— Постараюсь.

— Нет, — сказала я. — Не “постараюсь”. Просто не бей. Мне одного почти суда уже хватило морально.

— Ладно.

Я убрала руку.

— И если захочешь рассказать ещё — расскажешь. Не сегодня, так завтра. Не мне — так кому-то ещё. Только не держи всё это в себе до состояния, когда груша уже не спасает.

Он кивнул.

— Можно я побуду один?

— Можно.

Я уже пошла к двери, когда он тихо сказал мне вслед:

— Мам.

Я обернулась.

— Что?

— Ты правда не виновата. Ни в чём из этого. И я люблю тебя.

И вот тут мне впервые за весь разговор стало так больно, что я еле удержала лицо.

Потому что, значит, он и это в себе носил. Что мать, возможно, как-то виновата. Что её можно было так назвать. Так обсуждать. Так вписать в чужие шутки и мужские грязные разговоры. И теперь он освобождал меня от того, что вообще не должен был на себе нести.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Но спасибо, что сказал. Я люблю тебя, сынок.

И вышла.

В гостиной вино в бокале уже стало тёплым. Я села на диван и долго просто смотрела на него, не трогая.

Дом был тихий. Очень. Как после аварии, когда снаружи уже вроде всё на месте, а внутри ещё звенит.

Я думала о том, что Дима умудрился засрать не только наш брак. Не только своё имя. Не только дом. Он умудрился своей взрослой похотью и самоуверенностью дотянуться даже до первой любви собственного сына. И теперь мальчишка сидит в комнате и учится отделять себя от фамилии.

Вот за это я ему уже никогда не прощу.

Ни как женщина. Ни как мать.

Я взяла телефон. Открыла чат с Куликовым. Потом закрыла. Не о нём сейчас. Не про суд, не про бумаги.

Потом открыла чат с Витой.

Написала только одно:

Кажется, он окончательно добрался даже до Антона.

Почти сразу пришёл ответ:

Что случилось?

Я посмотрела на дверь в комнату сына, за которой было тихо. Потом на тёплое вино. Потом в окно, где город, как всегда, делал вид, что всё нормально.

И написала:

Долго рассказывать. Но теперь я уже не просто развелась с ним. Теперь я ещё и злая. По-настоящему.

Отправила.

Выпила вино залпом, хотя не люблю так.

И впервые за очень долгое время поняла одну простую вещь.

Иногда женщина уходит не потому, что её разлюбили. И даже не потому, что её предали.

А потому, что однажды становится ясно: если останешься, это будет уже не про тебя. Это будет про то, как ты разрешила одному человеку отравить всё, до чего он смог дотянуться.

Меня.

Сына.

Дом.

Воздух в этом доме.

Ну уж нет.

С этим я точно закончила.

ГЛАВА 25

ГЛАВА 25

Дима

В квартире было тихо. Тихо, холодно и временно.

Я сидел на диване в тех самых апартаментах, которые ещё недавно казались удобным компромиссом между “мне надо иногда исчезать” и “никто не должен ничего знать”. Квартира принадлежала компании, шла по серой статье представительских расходов, через неё удобно было прятать не только бабу, но и самого себя от дома, жены, сына, вопросов, лиц, всего, что в какой-то момент начинало слишком громко напоминать о реальности, которая временами просто душила.

Сейчас в этой квартире не было ни удобства, ни компромисса.

Только бутылка, полупустой стакан и очень хреновое послевкусие от собственной жизни.