Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 59)
Я сидел без света, в рубашке, расстёгнутой сверху, смотрел в тёмное окно и думал о том, как быстро мужчина может из человека, который держит всё, превратиться в человека, который пытается просто не упасть мордой в собственное же дерьмо.
Оля меня знать не хочет. Сын смотрит так, будто я труп, который зачем-то ещё двигается.
Бизнес, мать его, катится не к хренам, нет — к гораздо худшему состоянию. К слабости. К тому моменту, когда ты ещё не мёртв, но уже пахнешь так, что вокруг начинают прикидывать сколько тебе осталось.
А сверху — Лена, её отец, их семейное желание не просто влезть в мою жизнь, а обжиться там с пропиской и долей.
Я выпил ещё. Не потому, что хотел напиться. Напиваться — роскошь. Я просто хотел заткнуть голову хотя бы на полчаса. Не помогало.
Телефон лежал экраном вниз. За последние часы я не принял ни один звонок, кроме от финансового, и то только потому, что это уже было про выживание. Всё остальное могло подождать.
Звонок в дверь прозвучал резко. Два коротких, один длинный.
Я сначала даже не шевельнулся. Потом посмотрел на часы. Почти одиннадцать. Никого я не ждал. И если это была доставка, то я ничего не заказывал. Если кто-то из своих — они бы сначала написали. Если Лена…
Я усмехнулся криво.
Конечно, Лена.
Кто же ещё.
Я встал, прошёл к двери, открыл.
И она влетела в квартиру как фурия. Без преувеличения. Вся на нервах, на злости, на своей красивой молодости, которая в ярости выглядит особенно неприятно. Волосы распущены, лицо перекошено, глаза блестят так, как блестят не от слёз, а от бешенства.
— Что за девка, Воронов?! — заорала она с порога, даже не поздоровавшись. — Я видела по камерам, как от тебя выходила какая-то девка!
Я смотрел на неё секунду, две. Потом закрыл дверь.
— И что? — спросил спокойно. — И вообще, по камерам? Ты что, слежку установила?
— С темы не съезжай! — рявкнула она. — Кто она?
Я прошёл обратно в комнату, взял стакан, сделал глоток.
— Напряжение скидывал, — сказал. — И что дальше?
Она уставилась на меня так, будто я только что на её глазах зарезал кого-то ложкой.
— Ах ты урод… — выдохнула она. — Просто урод.
— Лен, — сказал я устало, — если ты пришла устраивать сцену, давай быстрее. У меня нет ресурса на театральный кружок.
— Ресурса у него нет, — передразнила она и шагнула ближе. — А шляться у тебя, значит, ресурс есть? Пока мой отец готовит документы по слиянию, пока мы всё это вытягиваем, пока я, между прочим, — она ткнула себя в грудь пальцем, — пытаюсь держать лицо компании, ты решил ещё и направо-налево ходить?
Я медленно поставил стакан.
— Слияния не будет, Лен.
Она замерла.
— Что?
— Нечего сливать воедино, — сказал я. — Поздно. И бессмысленно.
Она смотрела на меня, не мигая.
— Ты совсем сдурел? — спросила тихо.
— Нет. Наоборот. Слишком поздно поумнел.
Лена шагнула ещё ближе. Я видел, как у неё на шее бьётся жилка.
— Объясни.
Я сел обратно в кресло и посмотрел на неё снизу вверх. Сейчас мне даже не хотелось хамить. Хотелось, чтобы до неё наконец дошло: она влезла не в сказку про сильного мужика с большим бизнесом, а в очень дорогую мясорубку.
— Объясняю, — сказал я. — Та компания, которую твой отец собирался красиво присоединить к своему контуру, уже не стоит тех денег и тех рисков, которые вы себе рисовали. Операционный блок сидит на коротком долге, кредитные линии поджали, залоги на оборудовании висят так, что любой лишний чих по ковенантам — и банки начнут очень нехорошо задавать вопросы. Свободного кэша нет. Всё, что ещё можно было быстро обезопасить, я уже вытащил в семейный контур. Часть активов ушла на сына. Часть — на Олю. Не потому что я добрый. Потому что иначе туда полезли бы уже вы, суды, юристы и все остальные, кому сейчас очень нравится моя кровь. Так что “сливать” вам, Леночка, по большому счёту нечего. Остался тяжёлый актив, кассовые дыры и очень нервный горизонт ближайших месяцев. На этом пусть твой папа женится сам.
Она стояла как вкопанная.
А потом лицо у неё стало совсем другим. Не любовницы. Не обиженной бабы. Человека, который понял, что ему, возможно, продали совсем не то будущее, на которое он уже успел открыть рот.
— Ты… — сказала она медленно. — Ты знаешь, что с тобой отец мой сделает?
— И что дальше? — спросил я. — Легче станет?
— Да он тебя уничтожит! — сорвалась она. — Ты вообще понимаешь, с кем играешь?
Я усмехнулся.
— Вот в этом-то и вся проблема.
Она шумно дышала. Руки тряслись. Не от страха — от злости.
И тут выдала:
— Я беременна от тебя, придурок.
Я смотрел на неё секунду.
Потом ещё одну.
И, если честно, внутри у меня ничего не дрогнуло. Ни радости, ни ужаса, ни отцовского инстинкта. Только глухое, очень мужское:
— Это ещё вопрос, Лен, — сказал я наконец. — Потому что мы с тобой предохранялись. Подумай, с кем ещё спала.
Она ударила меня сразу.
Без замаха. Звонко. Чисто. По щеке.
Голова чуть дёрнулась в сторону. Во рту появился привкус металла. Я медленно посмотрел на неё обратно.
— Сука, — выдохнула она. — Какой же ты сука.
— Возможно, — сказал я. — Но ребёнка мне сейчас не вешай только потому, что тебе очень хочется закрепить провал.
— Ты ещё пожалеешь, Воронов! — заорала она уже почти с визгом. — Очень пожалеешь!
— Уже жалею, Леночка, — сказал я тихо. — Так сильно жалею, что самому противно.
Она стояла ещё секунду, будто надеялась, что я кинусь за ней, начну объяснять, оправдываться, хватать за руки, говорить, что всё не так. Не кинулся.
Тогда она развернулась и ушла. Дверью хлопнула так, что стены дрогнули.
Я остался один.
Щека горела. В голове шумело. И, как это часто бывает после очень громкой женской сцены, в квартире наступила тишина такой плотности, что в ней почти физически ощущался весь накопленный за месяцы мусор.
ГЛАВА 26
ГЛАВА 26
Дима