Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 56)

Шаги — тяжёлые, быстрые. Кроссовки об пол. Куртка куда-то брошена неаккуратно. И потом — мат. Глухой, злой, сквозь зубы.

Антон.

Я встала почти сразу.

Не потому, что решила “сейчас буду мудрой матерью”. Наоборот. Меня просто ударило этим звуком. В нём было слишком много. Не просто раздражение. Боль. Унижение. Бессилие. Мужская попытка не завыть — и вместо этого выругаться.

Я пошла к его комнате.

Дверь была не заперта, но изнутри доносился глухой ритм — удар, ещё удар, ещё. В углу у него висела груша, Дима повесил когда-то “чтобы парень выпускал пар”. И сейчас, судя по звуку, пар там был уже не пар, а целая чёрная гроза.

Подходя ближе, я услышала его голос.

— Как же я тебя ненавижу, урод… как ненавижу…

Я остановилась.

Сердце дёрнулось так резко, что в горле стало пусто. Потому что в этих словах не было подростковой дури. Они были сказаны слишком искренне. Слишком по-взрослому. Так говорят, когда внутри уже не злость на пять минут, а что-то глубже.

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24

Оля

Я постучала один раз и открыла дверь.

Антон стоял ко мне спиной, в чёрной футболке, весь мокрый от пота, плечи ходили ходуном. Он тяжело дышал и ещё секунду, кажется, вообще не понимал, что я уже здесь.

Потом опустил голову, будто собирал себя обратно, и сказал:

— Да, мам.

Вот это “да, мам” убило меня сильнее, чем мат. Потому что он в одну секунду опять попытался стать удобным. Сыном. Нормальным. Чтобы не пугать меня тем, что у него там внутри.

— Можно к тебе? — спросила я уже мягче.

Он кивнул, не оборачиваясь.

Я вошла и прикрыла дверь.

В комнате пахло потом, дезодорантом, резиной от груши и тем особенным подростковым воздухом, в котором уже есть мужская злость, но ещё нет навыка с ней жить.

Я подошла ближе.

— Что такое? — спросила. — Что у тебя произошло?

Он пожал плечами, всё ещё стоя ко мне спиной.

— Ничего.

Я даже не разозлилась. Это “ничего” было слишком стандартной мужской ложью, чтобы на него тратить эмоции.

— Антон.

— Всё нормально, мам.

— Не нормально, — сказала я. — Я не дура и не слепая. Ты влетел в дом как после драки, дверь чуть не снёс и сейчас грушу убиваешь так, будто она тебе что-то должна. Что случилось?

Он молчал.

Плечи напряжены. Шея тоже. Я видела, как он дышит — резко, рвано, как после бега. Или после того, как очень старался не сорваться при людях.

— Это в школе? — спросила я. — С кем-то подрался? Кто-то сказал что-то? С Ромой связано? С отцом? С экзаменами? С девочкой?

На слове “девочкой” у него дёрнулась спина.

Вот.

Я тихо выдохнула.

— Антон…

Он всё ещё молчал.

Я подошла ближе, остановилась в метре. Не лезла с руками. Он уже не маленький. Иногда подростка можно только словом достать, а прикосновением — наоборот, испугать.

— Послушай. Ты можешь не говорить сразу. Можешь злиться. Можешь меня послать мысленно. Но я всё равно здесь. И я не уйду, пока не пойму, что с тобой.

Он упрямо смотрел в пол.

— Мам, не надо.

— Надо, — сказала я. — Я тебя вообще не узнаю последние недели. После дня рождения ты как будто закрылся на десять замков. Ходишь, молчишь, ешь через раз, глаза пустые. Ты думаешь, я не вижу?

Он криво усмехнулся. Без веселья.

— Видишь.

— Тогда скажи.

— Не хочу.

Я потерла пальцами переносицу. Господи. До чего же это тяжело — быть рядом с подростком, когда он уже почти мужчина и ещё вообще ребёнок.

— Хорошо, — сказала я. — Не хочешь со мной — может, с отцом поговоришь? Всё же развод на факт того, что он твой папа, не влияет. И то, что я с ним уже не в браке, не делает тебя ему чужим.

Вот здесь я и ошиблась.

Потому что Антон вдруг вскинул голову, а потом… засмеялся.

Не как сумасшедший в кино. Никаких театральных нот. Хуже. Сухо. Рвано. Так смеются люди, которым только что ткнули в открытую рану и случайно попали точно в нерв.

— А тот факт, — сказал он, — что моя девушка была со мной только потому, что заприметила моего отца, который, по слухам, молоденьких любит, это тоже ничего не отменяет, мам?

Я застыла.

Мир не рухнул.

Стены не поплыли.

Никакой красивой драмы.

Просто у меня на секунду отключилась способность думать.

— Что? — спросила я очень тихо. — Что ты сейчас сказал?

Он наконец развернулся ко мне лицом.

Господи.