Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 53)

Я пролистала несколько файлов, но текст расплывался. Не потому что я плакала. Слёз не было. Просто организм устал. От напряжения, от злости, от последних дней, в которые влезло слишком много. Я закрыла ноутбук, выключила свет и легла.

Спать не хотелось, но лежать в темноте оказалось легче, чем сидеть над чужими цифрами и собственными выводами.

Где-то за стеной ещё возился Дима. Посуду, видимо, убирал сам. Или просто ходил туда-сюда, не зная, куда себя деть. И мне опять было плевать. Вот это, наверное, и есть конец любви — не ненависть. Пустота там, где раньше всё время был отклик.

Раньше я по звуку его шагов могла понять настроение. Когда устал. Когда зол. Когда хочет поговорить. Когда лучше молчать. Когда стоит подойти первой, обнять сзади, уткнуться носом между лопаток и спросить: «Ну что там у тебя?» А теперь мне было всё равно, как он ходит, что делает и что там у него внутри. Хоть пусть на кухне ползает, как мерзкий червь, извивается в собственной тревоге и думает, что я этого не вижу. Вижу. Очень хорошо вижу. И именно поэтому уже ничего к нему не чувствую, кроме брезгливости и усталости.

Он сейчас весь был в этом — скользкий, нервный, суетливый, липкий от собственного страха. Не сильный мужчина. А человек, которого прижали с двух сторон, и он вспомнил, что где-то дома ещё лежит старая, проверенная жена. Надо только правильно нажать — цветами, памятью, ужином, телом.

Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку.

— Иди к чёрту, — сказала я тихо в темноту.

Кому — ему, себе прошлой, этому дню — не знаю.

Наверное, всем сразу.

Проснулась я не сразу от звука, а от ощущения.

Когда рядом появляется человек, с которым ты когда-то спала в обнимку столько лет, тело узнаёт его. Вот и меня сначала просто что-то дёрнуло изнутри — чужое присутствие, движение матраса, тёплый запах кожи и алкоголя. Не сильный, но достаточный, чтобы мгновенно исчез сон.

Я открыла глаза.

Темно. Только полоска света из коридора по полу и слабое городское свечение из окна. Но и без света я знала, кто это.

Дима.

Сидит на краю кровати. Почти вплотную. Рукой уже касается моего плеча, как будто имеет на это право просто по факту прошлых лет.

Я резко отодвинулась.

— Ты что делаешь? — голос у меня был хриплый со сна и злости.

Он наклонился ближе.

— Ладно тебе, — сказал тихо. — Я же вижу, что ты скучаешь. По мужику. По ласке моей.

Вот тут я села и рассмеялась.

Резко. Громко. Почти зло.

Не потому, что смешно. А потому что иначе я бы его, наверное, ударила ещё до всего остального.

— А мужик — это у нас ты? — спросила я. — Дим, не смеши меня, ладно. От тебя давно им не пахнет.

Он напрягся, я это чувствовала даже в темноте.

— Не начинай, — сказал уже жёстче.

— Это не я пришла ночью в чужую постель после того, как меня днём отшили, — ответила я. — У нас развод и, я так понимаю, твоя Леночка и её родственники так зажали, что ты внезапно вспомнил обо мне. Очень трогательно. Правда.

— Оля, хватит, — процедил он и потянулся ко мне.

Я оттолкнула его в плечо.

— Не трогай меня.

— Да перестань ты, — сказал он, и в голосе уже не было ни ужина, ни ромашек, ни воспоминаний. Только мужское раздражение, плохо прикрытое желанием. — Ломаешься, как девочка.

— Что?

Он уже не слушал. Схватил меня за талию, дёрнул к себе, другой рукой вцепился в халат и начал стягивать его с плеча.

На секунду я просто не поверила.

Не в киношном смысле, не как в дешёвых сериалах, где героиня в шоке и музыка набирает драму. По-настоящему. Вот как бывает в жизни, когда человек, которого ты всё ещё привычно считал хоть сколько-то взрослым, вдруг делает что-то настолько унизительное и тупое, что мозг не успевает поверить.

— Руки убрал!

— Успокойся, — прошипел он. — Хватит устраивать…

Не договорил.

Потому что я резко согнула колено и врезала ему между ног. Сильно. Инстинктивно. С той самой яростью, которая появляется, когда тебе не оставляют ничего, кроме защиты.

Он согнулся сразу.

Настолько резко, что свалился с края кровати почти на пол, схватился за себя и издал жалкий, сдавленный звук. Даже не стон. Именно скулёж. Как у собаки, которой неожиданно дали пинка за то, что полезла не туда.

Меня это не умилило. Не испугало. Не растрогало.

Я встала с кровати, поправила халат, затянула пояс потуже и отошла на шаг, чтобы он, не дай бог, снова не дотянулся.

Он сидел, согнувшись, тяжело дышал и что-то матерное шипел в ковёр.

Я смотрела на него сверху вниз и думала только об одном: вот теперь, наверное, я окончательно вижу, с кем жила.

Не с чудовищем даже. Чудовища хотя бы цельные. А с человеком, который сначала предал, потом испугался, потом попытался купить, потом разжалобить, потом вернуть через память, а когда не вышло — полез руками. Как дешёвый, обиженный, очень трусливый мужик, уверенный, что жена всё равно не врежет.

Ошибся.

— Тебе тут не рады, Дим, — сказала я спокойно. — Пойми уже наконец. И ещё раз так сделаешь по отношению ко мне — я тебе и это отобью.

Он медленно поднял на меня глаза. В темноте я почти не видела лица, но видела достаточно. Боль, злость, унижение и — что особенно приятно — неверие. Он до последнего не ожидал, что я отвечу именно так.

— Ты больная, твою мать, или что? — выдохнул он.

Я даже усмехнулась.

— Нет, Дим. Больная была раньше. Когда любила тебя и делала вид, что не вижу, кем ты стал.

Он попробовал выпрямиться и снова зашипел.

— Совсем охренела…

— Поздно заметил.

— Я твой муж!

— Уже нет, — отрезала я. — И знаешь, что самое хорошее? Я это наконец почувствовала не головой, а всем телом. Ты мне больше никто. И трогать меня права не имеешь.

Он молчал несколько секунд. Дышал тяжело. Потом всё-таки встал. Медленно, держась за край кровати, как старик после неудачного падения.

В другой ситуации мне, может быть, даже стало бы стыдно. Или жалко. Или страшно. Но сейчас — ничего. Только холодная, чистая злость.

Потому что он не имел права.

Вообще. Ни как бывший. Ни как человек, который когда-то был мне дорог.

Ни одного права.

— Выйди, — сказала я.

— Это моя спальня тоже, — бросил он.

— Нет, — ответила я. — Это была наша спальня. До тех пор, пока ты не притащил в наш брак всё то дерьмо, с которым теперь сам не знаешь, что делать. Так что нет. Не твоя.

Он смотрел на меня, и я почти физически чувствовала, как в нём бьётся желание сказать что-то такое, после чего уже точно не останется даже видимости мира. Обозвать. Угрожать. Унизить. Вернуть себе хоть каплю власти через слова.