Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 52)

— Я не ошибка.

— Это спорно.

— Оля…

Я наклонился и поцеловал её.

Не медленно. Скорее так, как целуют женщину, которую ещё надеешься вернуть через тело, если слова уже не работают.

Она замерла только на долю секунды. Потом резко оттолкнула меня.

— Ну уж нет, не смей вообще меня трогать.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри одновременно поднимаются раздражение и паника. Потому что в голове всё ещё жила простая, мужская, тупая надежда: вот сейчас сработает. Сейчас тело вспомнит раньше головы. Сейчас она ответит, пусть не сразу, но ответит. А потом, может, всё остальное станет проще.

Не стало.

— Снова играешь в недотрогу? — спросил я, и в ту же секунду понял, что сказал не то. Совсем не то. Но уже поздно.

Она смотрела на меня так, будто я только что собственноручно добил всё то тёплое, что хоть на секунду ещё было между нами за этот вечер.

— Что? — переспросила она тихо.

Я уже хотел исправиться. Сказать, что сорвалось. Что не так имел в виду. Но её взгляд остановил.

— Я похожа на ту, кто решил заинтересовать тебя? — спросила она. — Серьёзно, Дим? Ты сейчас меня только что с кем перепутал? С женщиной, которая должна доказать тебе, что ещё достойна твоего желания?

— Я не это…

— А что? — перебила она. — Ты устроил ужин, напомнил мне прошлое, протащил через ромашки и кухонные танцы, а потом решил, что дальше я должна поплыть по инерции? Сработать на память, на музыку, на твой поцелуй? Последнее, кстати, особенно мерзко. Ты вообще слышишь себя?

Я молчал.

Потому что она, чёрт побери, опять попала в точку. Не в формулировках — в самой сути. Да, именно на это я и рассчитывал. Не в такой грязной форме, как она озвучила, но по сути — да. Я рассчитывал, что прошлое, тело, привычка, любовь — назови как хочешь — ещё раз помогут мне вернуть контроль.

А она это увидела моментально.

— Я не путал тебя с кем-то, — сказал я наконец. — Я просто хотел…

— Вернуть всё назад? — горько усмехнулась она. — Нет, Дим. Ты хотел вернуть себе удобство. И очень расстроился, когда выяснилось, что я уже не та женщина, которая по поцелую должна забывать унижение.

Это было сказано так спокойно, что от этого хотелось заорать.

Но я не заорал. Не имел права.

Я провёл рукой по лицу.

— Я правда хотел как лучше, — сказал я.

— Вот эта фраза вообще одна из самых отвратительных в мужском исполнении, — отрезала она. — Ею всегда прикрывают всё самое эгоистичное.

Она отступила ещё на шаг. Между нами снова появился воздух. Холодный. Правильный. Ненужный мне.

— Оль, — сказал я уже жёстче, чем планировал. — Ты можешь хоть раз не трактовать всё в худшую сторону?

Она посмотрела на меня уставше.

— А ты можешь хоть раз сделать что-то не в свою пользу? Просто чтобы я не трактовала?

Я не ответил.

Музыка всё ещё играла. Какая-то старая песня о любви, которая в другой жизни, может, была бы даже красивой. Сейчас она звучала как издёвка.

Оля подошла к столу, взяла свой бокал, допила вино до дна.

Потом сказала:

— Спасибо за ужин. Было вкусно. И ромашки красивые. Но ты очень зря решил, что меня ещё можно вернуть красивой картинкой из прошлого. Я туда больше не хочу.

Я стоял посреди кухни и смотрел, как она снова становится недоступной — не физически, а как человек. Закрывается не истерикой, не криком, а твёрдой внутренней дверью, которую я сам долго и старательно учил её ставить, между нами.

— То есть это всё? — спросил я.

Она обернулась уже у выхода.

— Именно, — сказала. — Это как раз было “ещё раз попробовать поговорить”. И знаешь, Дим… ты даже сейчас, в этом всём, умудрился не про меня думать. Только про то, что тебе нужно. Вот в этом и вся разница, между нами. Я хотя бы теперь это вижу.

Она ушла.

А я остался один на кухне с очень ясным, очень неприятным пониманием:

Оля всё ещё помнит прошлое. Всё ещё чувствует. Но этого уже недостаточно.

И если я не придумаю что-то сильнее памяти, то, похоже, правда утону.

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22

Оля

Я ушла с кухни, не хлопнув дверью, не сказав ничего напоследок, не добив его ни словом, ни взглядом. И вот в этом, наверное, и был весь смысл.

Раньше мне всегда нужно было, чтобы он понял. Чтобы услышал. Чтобы хоть на секунду увидел не себя, не свою правоту, не свою усталость и не своё вечное «я хотел как лучше», а меня.

Женщину, которую он методично ломал последние годы, а потом искренне удивился, что она вдруг не склеилась обратно после ужина, ромашек и жалкой попытки сыграть в прошлое.

А сейчас мне было плевать.

Не в красивом, книжном смысле, когда героиня гордо разворачивается, волосы назад, музыка в голове, и всё — она свободна. Нет. Обыкновенно плевать. По-человечески. Глухо. Как бывает, когда боль отступает не потому, что зажило, а потому, что внутри просто сдохло что-то очень важное.

Я шла в спальню и думала только об одном: всё. Не «почти всё» или «может быть, ещё можно спасти». Всё.

Он убил во мне ту любовь, прошлую, окончательно. Не Лена, не её отец, не его деньги, не развод сам по себе. Он. Своими руками, своим языком, своим равнодушием, своей наглостью, своей уверенностью, что я буду любить его дольше, чем он будет меня уважать.

И вот это, наверное, самое омерзительное в мужчинах вроде Димы. Они не замечают момент, когда из любимого человека делают обслуживающий персонал собственной жизни. А потом, когда персонал вдруг увольняется, смотрят глазами раненого короля: как так? Почему? Я же платил. Я же иногда был хорошим. Я же помню, как ты смеялась.

Я зашла в спальню, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно выдохнула.

Тишина.

Из кухни едва слышно доносилась музыка, которую он включил. Наша когда-то песня. Господи. Даже это теперь вызывало не дрожь, а усталость. Как старая фотография, найденная в коробке после пожара. Вроде и твоё прошлое, а трогать противно — пальцы потом пахнут гарью.

Я села на край кровати, сняла серьги, положила на тумбочку. На стуле лежал халат, рядом ноутбук, который я притащила с собой из гостиной. Мне вдруг до смешного захотелось заняться чем угодно: таблицами, письмами, пометками для Куликова, списком продуктов, даже сортировкой старых фотографий — лишь бы не думать о том, что на кухне сейчас сидит мой муж и, возможно, искренне считает, что сделал всё правильно.

Муж.

Слово вдруг прозвучало в голове как-то чужеродно. Как обувь не по размеру. Давно натирает, но ты всё ходишь, потому что «так надо», «так принято», «ну не босиком же». А потом смотришь — кровь, мозоли, испорченная походка. И думаешь: да к чёрту. Лучше босиком.

Я встала, сняла платье, переоделась в мягкую длинную футболку и халат. Не потому, что было холодно. Хотелось спрятать себя от всего, что сегодня пыталось ко мне прикоснуться под видом памяти, любви и брака.

Потом открыла ноутбук.

На экране — документы, заметки, письма. Очень удобная штука работа. Она не спрашивает, любишь ли ты ещё мужа. Не смотрит на тебя виноватыми глазами. Не тащит танцевать под старую песню. Не делает вид, что один ужин может откатить назад годы лжи. Работа честнее людей. По крайней мере, пока люди не лезут в неё своими связями и грязными руками.