Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 50)

У цветочного я выбрал самые крупные ромашки, какие у них были. Не розы. Не лилии. Не что-то пафосное и “дорогое”. Именно ромашки. Когда-то Оля любила их до какого-то детского, почти смешного удовольствия. Говорила, что в них нет показухи, зато есть честность. Я тогда смеялся, что честность у цветов — это уже явный перебор по лирике. А она только плечами пожимала и утыкалась носом в белые лепестки.

Я помнил. Всё это, оказывается, помнил.

Продавщица собрала мне огромный букет. Белые шапки, жёлтые сердцевины, зелень, лёгкий запах поля, который вообще-то плохо сочетался с ноябрём, пробками и моим состоянием, но чёрт с ним.

— Красиво, — сказала продавщица.

— Ага, — ответил я, расплачиваясь.

И подумал, что красота — это вообще удивительно бесполезная вещь, когда тебе нужно не впечатлить, а удержать.

Потом по пути заехал в ресторан. Тот, где Оле всегда нравилась кухня, но куда мы в последнее время почти не ездили — не потому что поругались, а потому что сначала работа, потом усталость, потом привычка, потом всё остальное. Я заказал ужин навынос: ризотто с грибами, пасту, салат с тёплой уткой, её любимый хлеб с маслом и солью, бутылку вина, которое она когда-то пила с удовольствием, пока у нас ещё были вечера, а не только совместное проживание.

Пока ждал заказ, сидел в машине и думал, насколько всё это выглядит жалко со стороны.

Миллиардер, значит. Нефтепереработка, люди, решения, сложные схемы, деньги.

А по факту — мужик, который едет домой с букетом ромашек и пакетами еды, надеясь, что бывшая любовь жены будет сильнее свежей ненависти.

Если бы кто-то из тех, кто считает меня железным, увидел сейчас эту картинку, он бы, наверное, ох*ел. И правильно бы сделал.

Но вот в чём штука: железо тоже гнётся, когда его начинают жать одновременно с нескольких сторон. И сейчас у меня было ровно это. Ильяс со своими угрозами, Лена со своим ожиданием, Оля с разводом, Савельев с его “прикрывайте хвосты”, друзья, которые как один вежливо послали меня в одиночное плавание, и это мерзкое понимание, что если я сейчас окончательно потеряю жену, то потеряю не только семью. Я потеряю последний внутренний контур, который ещё можно хоть как-то перевести из войны в управляемое разрушение.

А тонуть я не собирался.

Я забрал пакеты, сложил их на заднее сиденье, рядом цветы и поехал домой.

Дорога заняла минут сорок, но мне показалось, что два часа. Я всё время прокручивал в голове варианты разговора. С чего начать. Как не перегнуть. Где быть честным, где — не до конца. Нужно ли говорить про активы? Нет. Рано. Нужно ли просить? Возможно. Нужно ли давить на “мы же семья”? Осторожно. На сына? Ни в коем случае. Антон сейчас не мост между нами, а отдельная линия, и если Оля почувствует, что я полез через него, она меня просто сожрёт.

Хуже всего было то, что раньше такие вещи я считывал интуитивно. А сейчас приходилось думать. Вручную. Будто заново учиться разговаривать с собственной женой как с человеком, а не как с частью привычной конструкции.

Когда я поднялся домой, в квартире было тихо. Не пусто — тихо. Та особенная тишина, в которой чувствуется отсутствие одного конкретного человека. Антон уехал со школой на какую-то двухдневную поездку, и это, если честно, было очень кстати. Не потому что я хотел говорить с Олей без свидетелей. А потому что при сыне у нас обоих уже включалась другая оптика. Она становилась матерью. Я — козлом, подавляющим всех их. И между этими ролями вечно стояло всё настоящее.

А сегодня мне нужна была моя жена.

Я открыл дверь, вошёл, поставил пакеты на кухне, цветы — в вазу, долго подрезал стебли, как будто от этого зависело вообще всё. Поймал себя на том, что руки слегка напряжены. Неприятно. Но что есть.

Потом прошёл в гостиную.

Оля сидела на диване с ноутбуком на коленях. В домашней кофте, с собранными волосами, босиком, свет от торшера падал ей на щёку и висок, и вид у неё был не красивый в привычном смысле — не “жена миллиардера дома вечером”, а просто очень живой. Усталая, сосредоточенная, отстранённая. Такая, в которую я когда-то влюбился до того, как успел стать человеком, который всё портит.

Она даже не подняла головы сразу.

— Я дома, — сказал я.

— Вижу, — ответила она, не отрываясь от экрана.

Ноль внимания. Прекрасно. Начинаем с минуса.

Я прошёл чуть ближе.

— Может, поужинаем? — спросил.

Только теперь она подняла на меня глаза.

Сначала на меня. Потом куда-то за плечо — видимо, на кухню, где уже стояли цветы и пакеты. Потом снова на меня.

И в её взгляде было столько иронии, что я на секунду даже захотел отступить.

— Правда? — спросила она. — Ты вот прямо решил просто со мной поужинать?

— Да, — ответил я спокойно. — Решил.

Она медленно закрыла крышку ноутбука, но не убрала его с колен. Только прищурилась — не зло, скорее очень внимательно. Так смотрят, когда хотят понять, где в тебе фальшь и насколько она свежая.

И вот в этот момент я вдруг очень ясно увидел в ней то самое, что было раньше.

Не мягкость. Не преданность. Не даже любовь как таковую. А глубину.

Ту, из-за которой мне когда-то было с ней интересно даже молчать. Ту, из-за которой я, чёрт побери, когда-то на полном серьёзе думал, что вот с ней можно жить, а не только спать и стареть.

Она всё ещё была там. Под усталостью, злостью, разводом, Леной, скандалами, будущими судами. И если я сейчас достану из памяти хотя бы часть того, что между нами было, она, возможно, дрогнет.

Времени у меня действительно было немного.

— Не “прямо решил”, — сказал я. — Просто решил. Без подвоха. Я привёз ужин. Твой любимый хлеб. И ромашки.

Она посмотрела в сторону кухни и тихо выдохнула носом. Не смех. Что-то между.

— Ну да, — сказала. — Ромашки. Рискованно. Ещё немного — и я решу, что у нас медовый месяц, просто с отложенной истерикой. Твоей между прочим.

— Оль.

— Что “Оль”? — спросила она. — Мне уже можно удивляться или ещё рано?

Я заставил себя не отреагировать. Не сказать, что она опять перегибает.

Сейчас нельзя было показывать характер. Ни в каком виде. Ни раздражением, ни жёсткостью, ни даже искренней усталостью от её колкостей. Всё это сожрёт меня раньше, чем я дойду до сути.

— Пойдём поужинаем, — повторил я. — Просто сядем и поедим. Без войны хотя бы полчаса. Это возможно?

Она смотрела на меня ещё секунды три, потом всё-таки отложила ноутбук.

— Возможно всё, — сказала. — Вопрос только в цене.

Но встала.

Мы пошли на кухню.

Я разложил ужин, как идиотски старательный муж: тарелки, приборы, хлеб, паста, ризотто, вино. Оля стояла у стола, скрестив руки на груди, и наблюдала за мной с тем самым выражением, которое бывает у людей, когда они не могут решить, происходит сейчас что-то трогательное или очень жалкое.

Наверное, и то и другое.

— Садись, — сказал я.

Она села. Я напротив.

Первые минуты ели почти молча. Я ждал, когда исчезнет самое острое напряжение. Она, видимо, тоже. Только её молчание не было нейтральным — оно всё время слегка звенело, как натянутая проволока.

Наконец она взяла бокал, покрутила вино в стекле и сказала:

— Признаться, я уже начала скучать по твоим белым розам. В них хотя бы не было попытки косить под прошлое.

Я поднял взгляд.

— А ромашки — это прошлое?

Она чуть усмехнулась.

— Для меня — да. Для тебя, видимо, внезапно тоже.

— Не внезапно, — сказал я. — Я помнил.

— Просто долго не пользовался этой функцией?

Колко. И точное попадание.

Я кивнул.