Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 49)
Это было скорее унижение. Трезвое, почти чистое. Когда тебе не врут, не заискивают, не обещают помощь ради приличия. Тебе просто по очереди говорят: “Ты влез туда, куда нормальные люди не пойдут. Разгребай сам”.
Прекрасно.
Ну что ж.
Сам — значит сам.
Я поехал обратно в офис и закрылся в кабинете.
Час ушёл на звонки не друзьям, а людям, которые должны были не советовать, а исполнять. Финансовый директор. Семейный офис. Руководитель по внутренним согласованиям. Двое юристов. Алина, которая за последнее время услышала слишком много и при этом, в отличие от моих так называемых товарищей, хотя бы не начала изображать внезапную глухоту.
— Всё, что связано с Малой Набережной, — сказал я финансовому. — Тихо сворачивать. Платежи через сервисные прокладки — на стоп. Всё, что можно закрыть без шума, — закрыть. Остатки — в ручной контроль.
— Понял, — ответил он. — Срок?
— Вчера.
Он не задавал лишних вопросов. Умница.
Семейному офису я поставил задачу подготовить варианты перераспределения личного контура.
Не бизнеса целиком — я не сумасшедший.
Но того, что можно было отдать так, чтобы это выглядело как добровольная, продуманная, отчасти даже щедрая конструкция, а не как метание крысы под прожектором.
Квартира, которую Оля и так считала своей. Один из загородных объектов. Часть бумаг, которые можно было поставить на сына с управлением до совершеннолетия. Пакет, который не больно отдать сейчас, но который потом не уйдёт ни в руки Ильяса, ни Лены.
Самое мерзкое во всём этом было то, что Савельев оказался прав: безопаснее всего часть действительно было отдавать Оле.
Не потому что я ей доверял.
А потому что я, чёрт побери, хотя бы понимал, как она мыслит. Оля могла злиться. Могла уйти. Могла копать, обижаться, говорить мне в лицо то, чего раньше не говорила. Но она не была хищником с внешним кланом. Она не тащила за собой жадную семью, которая уже мысленно примеряла к моим активам новое название. Она не была Леной.
И это бесило отдельно.
Потому что выходило, что единственный человек, кому я сейчас мог относительно безопасно отдать часть своего, — это жена, от которой я сам же всё последнее время отодвигался, как от неудобного зеркала.
К вечеру у меня на столе лежало уже три варианта: жёсткий, мягкий и осторожный. Савельев их пробежал глазами и ткнул пальцем в средний.
— Этот.
— Почему?
— Потому что осторожный выглядит как жадность. А жадность в вашем положении читается мгновенно. Жене — достаточно, чтобы у неё не было мотивации рвать вас в кровь. Сыну — достаточно, чтобы контур был защищён. Остальное — держите зубами.
— А если она откажется?
— От денег и имущества? — Савельев впервые за день едва заметно усмехнулся. — Вряд ли. От вашей подачи — может. Поэтому не подавайте это как милость. Подавайте как то, что вы приняли ее правила и решили все решить мирно.
Вот это тоже было интересно.
Да, с милостью у нас в семье действительно уже всё плохо. Я отпустил его и остался один.
Потом долго сидел, не включая свет. Офис к вечеру пустел, этажи затихали, где-то далеко ещё шуршал клининг, а я смотрел в тёмное стекло и думал о том, как вообще дошло до точки, где мой адвокат советует спасать активы от любовницы, переоформляя их на жену.
Смешно.
Почти гениально.
Если бы мне кто-то рассказал такой сценарий года два назад, я бы сказал, что человек пересмотрел дрянных сериалов про богачей.
А теперь вот сам сижу в их середине.
Оля подала на развод. Лена ждёт, что я ускорю процесс. Ильяс Русланович считает, что может меня поджать. Друзья аккуратно отваливаются. Юрист предлагает часть добра самому отдать жене и сыну, чтобы не получить ещё более провальную войну.
И хуже всего было то, что всё это не казалось драмой. Это было до отвращения реалистично.
Я взял телефон. Долго смотрел на чат с Олей. Потом открыл. Последнее от неё — короткое, рабочее, без тепла. Как и всё у нас в последнее время. Ответы у неё теперь были такими, будто она разговаривает не с мужем, а с плохо работающей системой: без эмоций, но уже и без надежды.
Хотел написать что-то вроде:
Или:
Не написал.
Потому что в этом было бы слишком много признания. А я пока ещё не дошёл до стадии, где легко говорю вслух: да, меня загнали в такую ситуацию, где договариваться с собственной женой стало безопаснее, чем продолжать жить в привычной мужской самоуверенности.
Вместо этого написал Алине:
Ответ пришёл сразу:
Я убрал телефон, встал, взял пиджак.
И только уже у двери кабинета вдруг очень ясно понял: это и есть та самая точка, после которой назад уже нет.
Не потому, что Оля подала на развод или Лена вцепилась и ее отец решил меня просто разорвать на куски.
А потому что я впервые за всё это время начал реально делить свою жизнь не на “что хочу” и “как привык”, а на “что успею спасти”.
А это, как ни назови, уже не сказка, а ущерб.
И расплачиваться за него, похоже, придётся совсем не тем, чем я планировал.
Может стоит еще раз поговорит с Олей… мало ли, она же любила меня когда – то и уверен любит до сих пор, хоть и брыкается. Просто правильное лицо, слова и может даже слёзы скупые мужские, вызовут ко мне хоть что-то тёплое. Она нужна мне сейчас, других вариантов просто нет.
ГЛАВА 21
ГЛАВА 21
Дима
Всё же мне стоит ещё раз поговорить с Олей.
Мысль была не новой. Просто раньше она казалась запасной. Теперь — единственной вменяемой. Потому что всё остальное начинало сыпаться быстрее, чем я успевал подставлять руки.
Она же любила меня. Когда-то — точно. И, если честно, я был почти уверен, что любит до сих пор. Не так, как раньше. Не нежно. Не глупо. Не широко открытым сердцем, которым когда-то смотрела на меня в нашей первой съёмной квартире. Но любит. Просто сейчас у неё внутри злость, гордость, обида и это новое неприятное качество — самостоятельность. А под ними всё равно что-то осталось. Должно было остаться.
И если правильно зайти… Не давить. Не объяснять ей про последствия, суды, контуры, активы. А зайти мягче. Через то, что было до всей этой грязи.
Может, тогда я смогу снова вернуть её в то место, где она перестаёт быть противником и становится моей женой. Хоть ненадолго. Хоть настолько, чтобы не дать им разнести всё окончательно.
Потому что, если совсем честно, Оля нужна мне сейчас не как любовь всей жизни. И не как трагически возвращённая женщина. Она нужна мне как опора и как щит. И чем быстрее я это признавал, тем отчётливее понимал: других вариантов у меня действительно нет.
Я сел в машину и поехал не домой, а сначала в цветочный.
По дороге дважды порывался развернуться. Казалось унизительным. Мужик моего положения, моего возраста и с моими проблемами не должен ехать за ромашками, чтобы пытаться собрать по кускам жену, которую сам же довёл до развода.
Но это было не про романтику.