Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 47)

И, кажется, я впервые всерьёз задумалась, что могу действительно согласиться.

ГЛАВА 19

ГЛАВА 19

Димочка — корзиночка ( простите, не смогла удержаться)))

Копия иска лежала на столе, чтоб её, будто это не мой брак только что официально перешёл из состояния «ещё можно надавить» в состояние «процесс пошёл», а обычный договор на поставку реагентов.

Белая бумага. Ровные строки. Фамилии. Дата. Суд.

Все эти канцелярские слова, которыми очень удобно убивать то, что люди годами называли семьёй.

Я сидел напротив Савельева и смотрел на листы не как муж. Как человек, который привык видеть на бумаге последствия.

— Она на развод подала, — сказал я вслух, хотя формально это уже не было вопросом. Иск у меня перед глазами лежал. Хоть облизывай, не исчезнет.

Андрей Борисович Савельев сидел напротив в своём обычном сером костюме, как всегда идеально неинтересном. Он вообще был из тех адвокатов, у которых нет ни харизмы, ни обаяния, ни желания нравиться. У них есть только один талант — они умеют смотреть на катастрофу без эмоций и сразу считать, сколько ещё можно спасти.

Именно поэтому я его и держал.

— Подала, — подтвердил он спокойно. — Иск зарегистрирован. Пока без сюрпризов. Формально — стандартный бракоразводный процесс с перспективой имущественного спора, если стороны не договорятся.

Я откинулся в кресле и потер пальцами переносицу.

— “Если стороны не договорятся”. Прекрасная формулировка. Особенно когда одна сторона последние недели внезапно решила, что у неё появились характер, юрист и амбиции.

Савельев никак не отреагировал. Даже не шевельнулся. Только лист перевернул.

— Я вам сразу скажу то, что вам не понравится, — произнёс он. — Пока есть возможность, прикрывайте хвосты. И как можно быстрее.

— Конкретнее.

— Всё, что можно вынести из прямого личного контура без ущерба для операционки, выносите, — сказал он. — Всё, что можно зафиксировать на сына и на жену — фиксируйте. Пока ещё это выглядит как нормальное внутреннее перераспределение, а не как паническая эвакуация из-под ареста.

Я поднял на него глаза.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты мне предлагаешь самому отдавать имущество женщине, которая подала на развод?

Савельев сложил руки на столе.

— Я предлагаю вам сохранить больше, чем вы потеряете, если будете продолжать мыслить как оскорблённый муж, а не как человек, у которого одновременно трещат брак, внешний контур и часть деловых связей.

Ненавижу, когда юристы начинают разговаривать так, будто ты сам себе главный враг. Особенно если они правы.

— Зачем жене? — спросил я. — Сын — понимаю. Наследственный контур, защита, формальная логика. Но зачем Оле?

— Потому что она, во-первых, пока ещё законная жена. Во-вторых, мать вашего сына. В-третьих, при всех ваших текущих обстоятельствах — гораздо более безопасный держатель части актива, чем любой друг, номинал или любовница, а в вашем случае вообще, боже упаси.

Я усмехнулся коротко, зло.

— Ты сейчас совсем с ума сошёл? Любовница у меня в списке держателей и так не стояла.

— Зато, судя по всему, в вашем списке она стояла значительно ближе, чем было разумно, — сухо заметил Савельев. — Не обижайтесь. Констатирую.

Я ничего не ответил.

Потому что если бы сейчас начал отвечать на каждую такую констатацию, мы бы не разговор вели, а мерились бы степенью раздражения. А Савельев не тот человек, на которого раздражение производит хоть какое-то впечатление.

Он перевернул ещё одну страницу.

— У вас проблема не только с иском жены, — продолжил он. — У вас проблема с тем, что вокруг образовался второй центр давления. И этот центр вы недооценили.

— Хренов, Русланович, — сказал я.

— Ильяс Русланович, — кивнул Савельев. — И, насколько я понимаю, не только он, а весь связанный с ним круг. Елена не оставит вас так просто. Думаю, вы понимаете это. Мне тоже намекнули весьма прозрачно.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Кто намекнул?

— Неважно, — ответил он. — Важно, что намёк был достаточно внятный: либо вы очень быстро приводите личную ситуацию в формат, который устраивает их сторону, либо ваш бизнес начинают “переоценивать” с разных углов.

Я усмехнулся, уже без веселья.

— Они и тебе успели донести? Шустрые.

— Они не шустрые. Они системные, — сказал Савельев. — А вы слишком долго относились к этой истории как к частной слабости. Она перестала быть только вашей личной.

Я встал и подошёл к окну. Ни на что конкретно не смотрел. На парковку, на машины, на людей внизу. Всё двигалось по своим делам, а у меня в кабинете юрист раскладывал мою жизнь, как схему аварийной эвакуации.

— Если я отдам часть на сына и Олю, — сказал я, не оборачиваясь, — это выглядит как капитуляция.

— Нет, — спокойно ответил Савельев. — Это выглядит как санитарная обработка перед большой дракой. Капитуляцией будет сидеть на месте и надеяться, что вас не разберут сначала на активы, потом на репутацию, а потом на эмоциональные ошибки.

Я повернулся.

— И ты думаешь, Оля не вцепится во всё, что я ей отдам?

— Думаю, что она уже вцепилась бы и так, если бы хотела просто крови, — сказал Савельев. — Но пока, насколько я вижу, у неё другой мотив. Ей нужно просто от вас выйти на свободу, вот и всё. И если у неё будет своя территория, своя финансовая подушка и понятный контур для сына, она может оказаться гораздо менее разрушительной, чем ваш текущий внешний периметр.

Тут он был, к сожалению, тоже прав.

Я уже успел понять одну неприятную вещь: Оля не стала мстительной дурой. И это хуже. Мстительную дурочку можно поймать на эмоции, на ошибке, на публичном шаге, на глупой фразе. А Оля, вместо того чтобы красиво рыдать и биться головой о мои дорогие стены, вдруг начала думать. А думающая жена — это всегда неудобнее, чем рыдающая любовница.

— Лена не слезет, — сказал Савельев. — И её семья — тоже. Это не тот случай, где можно просто “отморозиться”, выплатить пару подарков и свернуть связь. Вас уже записали в проект.

Мне аж захотелось сплюнуть.

Проект. Ну, конечно. Сначала ты пару раз приятно проводишь время, потом не замечаешь, как у твоей слабости появляются родственники, а потом выясняется, что ты, оказывается, давно уже часть чьей-то семейной стратегии.

Красиво.

— Хорошо, — сказал я. — Предположим, я услышал. Что конкретно?

Савельев оживился едва заметно — не как человек, которому приятно, а как специалист, до которого наконец дошло, что клиент готов работать, а не только злиться.

— Конкретно, — сказал он, — первое: прекращаете все платежи и хвосты, связанные с Малой Набережной. Сегодня. Максимально тихо. Если есть возможность перевести часть расходного контура под внешнюю, не связанную с вами структуру — переводите. Но без суеты.

— Уже занимаюсь.

— Второе: имущество, которое всё равно попадает в потенциальный семейный спор, лучше самим заранее разложить по полкам. Не на друзей. Не на прокладки. Это сейчас уже будет слишком заметно. На сына — понятные активы с длинным горизонтом. На жену — то, что сделает её менее агрессивной и одновременно недоступным для Елены и её семейного контура.

— Ты предлагаешь мне купить собственную жену?

— Я предлагаю вам дать ей то, на что она и так будет иметь право, но в том объёме и порядке, который выберете вы, а не суд, Куликов и случайный эмоциональный фон, — ответил Савельев. — Это большая разница.

— А если она уже с Куликовым копает глубже?