Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 40)

— Вот именно поэтому я и говорю: не тащи Антона в эту сентиментальную ерунду. Деньги перечислили — хватит. Пусть их юристы подтверждают, и всё.

Я поправила шарф.

— Нет, — сказала спокойно. — Не всё. Не у всех в жизни после перевода денег автоматически наступает очищение. Иногда ещё нужно прийти и посмотреть в глаза тем, кому твой ребёнок сделал больно. И тому, кто оскорбил меня лично.

— Это не поможет ни ему, ни тебе.

— А тебе, видимо, поможет только если все будут решать вопросы, не выходя из машины и не снимая очки, — ответила я. — Так вот, я так больше не хочу. И Антону пора уже понять, что мир не заканчивается на том, что папа всё уладит.

— Ты опять делаешь из меня монстра.

Я усмехнулась.

— Дим, ты в этом жанре уже давно сам себе режиссёр.

На секунду он замолчал. Потом сказал очень ровно:

— Делай что хочешь. Но потом не удивляйся, если тебя ещё раз используют эмоционально. Люди это чувствуют.

— Люди вообще много чего чувствуют, — ответила я. — Особенно, когда им не врут. Всё, мне ехать.

И отключилась, не дослушав.

Антон стоял в прихожей, уже в кроссовках, с лицом «я всё слышал, но делать вид, что не слышал, мне выгоднее».

— Папа опять умнее всех? — буркнул он.

— Папа стабилен, — ответила я. — Садись в машину.

Он хмыкнул.

— Это ещё хуже.

Клиника была из тех частных, где всё сделано так, чтобы человек, даже болея, чувствовал себя не пациентом, а клиентом с привилегиями. Светлые стены, тихие коридоры, никакой больничной серости, вода с лимоном в холле, кресла, в которых можно сидеть с достоинством.

Но как ни упаковывай медицину, запах всё равно один и тот же — антисептик, стерильность и чужая уязвимость.

Антон шёл рядом молча. Плечи напряжены, руки в карманах, на лице тот самый подростковый пофигизм, которым мальчики закрывают страх, стыд и ощущение, что сейчас придётся быть взрослым раньше срока.

Я уже хотела сказать ему что-то вроде «не хорохорься» или «просто говори честно», но не успела.

Потому что у поворота к палатам нас встретил Илья.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, в тёмной куртке, с бумажным стаканом кофе в руке, и выглядел так, будто родился в коридоре клиники специально для того, чтобы одним взглядом испытывать чужих мальчишек на прочность.

Увидел нас, оттолкнулся от стены и пошёл навстречу.

Посмотрел сначала на меня.

Потом на Антона.

И остановился прямо перед ним.

— Ты тот герой, который решил бить морду моему племяннику? — спросил спокойно.

Вот в этот момент у меня внутри всё вскинулось.

Я уже открыла рот — совершенно ясно, с готовой фразой «Илья, коней придержи и уже отстань от моего ребёнка» — но не успела.

Инна, которая вышла из палаты следом и, видимо, всё прекрасно поняла по моему лицу, мягко, но крепко коснулась моего запястья и шепнула:

— Подожди.

Я резко посмотрела на неё. Она едва заметно качнула головой.

И я, к собственному изумлению, остановилась. Не потому что сразу поверила. Потому что вдруг поняла: это уже не мой бой. Сейчас не про меня.

Антон не мялся. Вообще.

Поднял глаза на Илью и сказал ровно:

— Я. И я сделаю так снова, если он станет оскорблять мою мать. Не важно, он это будет или кто-то другой. Нужно уметь нести ответственность за свои слова.

У меня внутри что-то одновременно сжалось и дрогнуло.

Потому что вот он — мой сын. Маленький дурак. Упрямый, злой, весь в отца и одновременно не весь. И говорит сейчас ровно ту правду, которая опаснее любого раскаяния: он не жалеет о причине. Он жалеет о последствиях.

Илья стоял неподвижно. Смотрел на Антона так, будто измерял не рост и не возраст, а хребет.

Потом вдруг протянул руку.

— Ты с характером, — сказал. — И это хорошо.

Антон замер на секунду, потом всё-таки пожал.

Илья сжал крепко, коротко.

— Просто помни, — добавил он, — что и за удары нужно уметь ответить.

— Я ответил, — сказал Антон.

— Пока ещё нет, — спокойно возразил Илья. — Пока ты только начал.

Инна закатила глаза, как будто хотела сказать: ну всё, началось, мужики пошли говорить , но не вмешалась.

А я стояла и смотрела на них двоих — взрослого мужчину и моего сына — и вдруг понимала, что это, наверное, и есть тот редкий случай, когда человеку не мешают пройти свою мужскую глупость до конца. Не спасают, не уводят. А дают дойти до фразы, которую он потом будет помнить.

Илья отпустил руку Антона, посмотрел на меня и кивнул в сторону палаты.

— Пройдём? — сказал. — И тебя, и парня. Рома в норме, не пугайтесь. Мы его сюда еще для обследования затянули под шум волны.

Мы вошли.

Рома сидел на кровати, уже не такой бледный, как я ожидала. Нос ещё держал пластырь, под глазами остаточная синева, но в целом — живой, нормальный, не сломанный. И, к моему удивлению, никакой ненависти на лице.

Увидев нас, он сначала дёрнулся, как любой подросток, которого внезапно поставили в одну комнату с недавним врагом и его матерью, но потом выпрямился.

Антон остановился у двери. Илья кивнул ему едва заметно — мол, давай.

И Антон подошёл первым.

— Привет, — сказал.

— Привет, — ответил Рома.

На секунду повисло то самое ужасное подростковое молчание, где воздух можно резать ножом.

Потом Антон, не глядя на меня, выдохнул:

— Я… короче. Нос — это было лишнее. И всё остальное тоже. Я перегнул. Извини.

Я даже не дышала.

Рома посмотрел на него, потом на Илью, потом снова на Антона.

— Ты… тоже извини, — сказал вдруг. — Я языком перегнул. Я не думал, что ты так заведёшься. Вообще не хотел… ну… прям чтобы так.

И тут вдруг повернулся ко мне.