Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 35)
Я невольно усмехнулась.
— А жаль. Очень точная ведь формулировка.
— Не спорю, — сухо сказал он. — Но пока оставим её для внутреннего пользования.
Мы попрощались.
Я положила телефон на стол и несколько секунд просто сидела, глядя перед собой.
Завтра в семь. Ресторан. Родители мальчика, которого мой сын избил, защищая… что, собственно? Меня? Свои представления о мужской чести? Отцовский кодекс, который Дима так щедро засунул ему в голову и теперь наверняка сам удивляется, почему оттуда лезет дурь?
Я потерла пальцами переносицу.
Потом тихо сказала вслух:
— Ну что, Воронова. Одного говна тебе, значит, мало. Давай ещё и это разгребать.
На следующий день я собиралась на эту встречу так, будто ехала не в ресторан, а в кабинет к хирургу. Трусило так не слабо.
Никаких платьев. Никаких украшений, кроме часов и тонких серёг.
Тёмные брюки, белая рубашка, бежевый тренч. Волосы собрала ниже обычного. Лицо — минимум макияжа, максимум собранности. Не мать-жертва. Не богатая жена миллиардера. Просто женщина, которая приехала решить проблему сына.
Антон утром был тише обычного. Сел на кухне, ковырял вилкой омлет, поглядывал на меня исподтишка.
— Ты сегодня к ним? — спросил наконец.
— Да.
— Один… то есть одна?
— Да.
Он помолчал, потом буркнул:
— Папа не поедет, да?
Я подняла на него глаза.
— Нет.
Он кивнул, будто это подтверждало что-то, о чём он и так уже догадывался.
— Мам… — начал и замолчал.
— Что?
— Если они… если там деньги какие-то… я потом верну. Когда вырасту.
Я смотрела на него секунду, две. Господи. Шестнадцать лет. Разбитая губа уже почти сошла, а чувство вины, оказывается, нет.
— Сначала вырасти мозгами, — сказала я спокойно. — Это важнее денег.
Он криво усмехнулся.
— А с папой ты так же разговариваешь?
— Уже да.
— И как? — в его голосе мелькнуло что-то вроде осторожного интереса.
Я взяла кружку.
— Не умер пока.
Антон фыркнул, потом внезапно стал серьёзным.
— Мам… ты не думай, что я хотел… ну… чтобы тебе было хуже. Я просто…
Он запнулся. Подростки, конечно, уверены, что уже мужчины, но, когда дело доходит до настоящих слов — ломаются об них, как об лёд.
— Я знаю, — тихо сказала я. — Именно поэтому и еду.
Он кивнул и больше ничего не сказал.
Я тоже.
Потому что бывают дни, когда любая лишняя фраза только разбивает хрупкое.
«Сентябрь» оказался из тех ресторанчиков, которые делают вид, будто они маленькие и уютные, но при этом че у них как чья-то месячная моральная нестабильность.
Тёплый свет. Тёмное дерево. Тихая музыка, за которую, видимо, отдельно платят, чтобы она никому не мешала чувствовать себя цивилизованным. На входе девушка с таким лицом, будто её с рождения учили говорить «приятного вечера» людям, которые привезли с собой половину семейного ада.
— Добрый вечер. У вас столик забронирован?..
— У меня встреча, — сказала я. — На имя, скорее всего, Пахомовы. Или Вороновы. Не уверена, какая ветка драмы сегодня главная.
Девушка, к счастью, не отреагировала. Профессионал.
— Проходите, пожалуйста. Правый зал.
Я сняла тренч, передала, прошла по мягкому ковру между столиками и почти сразу их увидела.
Женщина сидела ко мне боком. Светлые волосы, безупречно уложенные, тонкая шея, серый костюм, дорогое кольцо, острые скулы, идеально выстроенная осанка. Она держала спину так, как держат женщины, которые давно научились не рассыпаться даже в самых неприятных разговорах.
Напротив неё сидел мужчина. Чёрная рубашка, пиджак брошен на соседний стул, крупные руки, уверенная посадка. Он что-то говорил, чуть наклонившись вперёд, а женщина морщилась, будто он её раздражал давно, системно и почти родственно.
Я сделала ещё шаг.
Мужчина поднял голову.
И я остановилась.
Потому это лицо я знала. Из другой жизни. Из той, где у меня ещё была девичья фамилия, ужасные мятные пряники в рюкзаке и мир, который пока не собирался меня жрать красиво.
— Оля. Серьезно?… — спрашивает он первым, и в голосе его, к моему собственному удивлению, прозвучало самое настоящее изумление. — Ты мама того парня? Серьёзно, Оль?
Я смотрела на него и, кажется, несколько секунд не дышала.
— Я тоже не ожидала тебя здесь увидеть, — сказала наконец.
Он уже поднимался.
Илья Хайруллаев.
Высокий, как и в юности, только теперь не нескладный и жилистый, а крепкий, взрослый, тяжёлый в хорошем смысле. Тёмные волосы, чуть тронутая щетина, тот же прищур, когда он тебя сразу узнаёт и уже успевает чему-то усмехнуться.
Подошёл ко мне вплотную.
— Да прекрати уже эти формальности, — сказал он, и в следующую секунду я не успела даже отступить, как он притянул меня к себе и обнял. Коротко, крепко, по-настоящему. — Как ты, Кошкина?
Кошкина.
Меня этой фамилией не называли уже, кажется, лет сто.
Я отстранилась на полшага, посмотрела на него и ответила: