Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 33)

— Поняла, — киваю. — Удобно. Когда жена молчит — она фасад. Когда просыпается — слабое звено. Очень у вас гибкая классификация женщин, Дмитрий Петрович.

Он проводит ладонью по лицу, как будто устал от меня. Хотя, если честно, последние дни я и сама от него устала так, что ещё чуть-чуть — и начну зевать на слове «мы».

— Чего ты хочешь? — спрашивает он. — Вот прямо сейчас. От меня. Не в жанре уязвлённой жены, не с сарказмом. Конкретно.

Я смотрю на него.

И в какой-то момент вдруг понимаю, что, возможно, именно сейчас и надо говорить. Без подготовки сцены и музыки на заднем плане.

Потому что всё уже и так случилось. Все уже всё испортили. И я тоже имею право хотя бы однажды не подбирать идеальный момент.

— Я хочу развестись с тобой, — говорю спокойно.

Ни громко, ни пафосно. Просто как факт.

Он замирает.

ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

Просто не двигается совершенно.

Не на секунду даже — дольше. Я это вижу. Вижу, как в лице сначала мелькает недоверие, потом раздражение, потом что-то вроде почти мужского удивления, как будто мебель вдруг открыла рот и заявила, что переезжает.

— Серьёзно? — спрашивает он наконец. — Ты сейчас серьёзно это говоришь? То есть не истерики и показательное выступление? Не женский каприз, а реальность?

— Абсолютно.

Он поднимается.

Подходит ближе, но не слишком. Держит дистанцию, как человек, который сам не до конца понимает, хочет ли он влепить, встряхнуть, рассмеяться или начать переговоры.

— И ты не думаешь, что будут последствия? — спрашивает тихо. — Для тебя. Для Антона. Для всего.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Дим, — говорю, — последствия уже были. Когда ты врал мне в лицо. Когда спал с другой и потом приходил домой как ни в чём не бывало. Когда сын начал жить по твоим понятиям. Когда мне сегодня с утра показали, что через мой труд тоже можно надавить. Так что давай без страшилок. Я уже внутри последствий. Просто теперь хочу наконец выйти из них, а не делать вид, что это и есть жизнь. Что я овца которой и так прекрасно, главное чтобы деньги были и отпуск у океана.

Он усмехается. Коротко. Зло.

— Ты вообще представляешь, о чём говоришь? Развод — это не красивый жест после семейной сцены. Это процесс. Грязный. Долгий. С деньгами. С ребёнком. С имуществом. С людьми. Ты не в том положении, чтобы вот так разбрасываться словами.

— А ты не в том положении, чтобы по-прежнему считать, что я буду молчать из страха, — отвечаю.

— Страха? — переспрашивает он. — Ты сейчас не боишься? Правда? Ни за работу, ни за сына, ни за то, как тебя будут рвать на куски те, кому выгодно, чтобы ты исчезла тихо и красиво?

— Боюсь, — говорю честно. — Но знаешь, что интересно? Раньше я боялась жить без тебя. А теперь я больше боюсь жить с тобой. Разница очень бодрит.

Он молчит.

И вот это его молчание я уже начинаю любить больше, чем его уверенность. Потому что в нём всегда хоть капля правды.

— Это всё Куликов тебе напел? — спрашивает он вдруг.

Я чуть улыбаюсь.

— Не льсти себе. До некоторых вещей я уже сама доросла.

— Значит, всё-таки Куликов, — кивает он, будто ставит внутреннюю галочку. — Юрист, подружка-бухгалтер, теперь ещё и кто-то со стороны, видимо? Ты решила собрать вокруг себя кооператив “спасите Олю от мужа”?

Ах ты ж…

Вот тут мне хочется аплодировать. Сам себе не изменяет — всё, что происходит вокруг меня, он всё равно видит как внешнее влияние. Не как мой выбор, не как мою зрелость, не как предел терпения. Только как заговор.

Очень удобно жить, когда у женщины всегда либо гормоны, либо подружки, либо адвокат, но никогда — собственный мозг.

— Нет, — говорю. — Я просто впервые за долгое время перестала быть одна в том, что ты так старательно делал моей личной ловушкой. И тебе это очень не нравится.

Он подходит к столу, берёт сигарету, потом откладывает обратно. Значит, нервничает сильнее, чем показывает.

— Ты сейчас не понимаешь главное, — говорит он. — Даже если я соглашусь. Даже если допущу этот сценарий. Это всё равно будет не на твоих условиях. Ты не выйдешь отсюда красивой свободной героиней с чувством моральной победы. Тебя будут разбирать. По костям. По доходам. По словам. По работе. А у меня ресурсов больше.

Я слушаю его и думаю, что вот сейчас, наверное, и есть тот момент, который в дешёвых романах называют «он показал истинное лицо». Но смешно в том, что он уже показывал. Просто раньше я не хотела верить. А теперь вот стою и слушаю спокойно, как мой муж объясняет мне, что если я решу перестать быть ему удобной, мне устроят ад.

Реализм, мать его.

— Может быть, — отвечаю. — У тебя и правда больше ресурсов. Больше денег. Больше людей. Больше привычки ломать и перекраивать. Но у меня, Дим, впервые за очень долгое время появилось кое-что, чего не было раньше.

— И что же?

— Отвращение, — говорю. — Очень полезное чувство. Оно отлично заменяет иллюзии и экономит время. И еще ресурсы мы делить будем, если вдруг помнишь.

Он смотрит на меня долго.

Потом вдруг кивает.

— Ладно, — произносит он. — Допустим, ты не в истерике. Допустим, ты всё это правда решила. Тогда ответь мне на один вопрос. Почему сейчас? Не месяц назад. Не год назад. Сейчас. Из-за Лены? Из-за того, что тебя ткнули носом? Или потому что впервые почувствовала, что можешь меня реально укусить вместе с другими гиенами и остаться безнаказанной?

Я даже не сразу отвечаю. Потому что вопрос, как ни странно, нормальный. Единственный честный за последние минут десять.

— Потому что раньше я ещё надеялась, что в тебе осталось что-то человеческое, — говорю. — Не идеальное или романтическое даже, не “любовь до гроба”. Просто человеческое. А потом у нас сын оказался в отделении, а ты выбрал ужин. Потом я увидела твою Лену. Потом твои розы как пластырь на ампутацию. А сегодня я поняла, что ты и меня уже готов использовать как часть игры. Вот и всё. Не Лена, один вечер или одна измена. А целый маршрут, который ты выстроил. Просто я наконец дошла до конечной.

Он слушает, не перебивая.

— И ты думаешь, что теперь станешь счастливее? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю честно. — Сначала мне будет хуже. Намного. Но потом — да. А если останусь с тобой, хуже будет точно.

— Сильная речь, — говорит он. — Тронут.

— Я не на сцене.

— А жаль. Публика бы оценила.

— У тебя и так зрителей хватает. Лена, её папа, твои юристы, бог знает кто ещё. Публика вокруг тебя живёт плотным кольцом. Я как раз хочу выйти из этого всего, Дима. У тебя тут цирк какой-то, жаль сам не видишь.

Его лицо снова темнеет.

— Не называй мою жизнь цирком, — говорит тихо.

— А как её назвать? — спрашиваю. — Брак, в котором жена фасад, любовница — “внутреннее пользование”, а решения по разводу принимаются через родителей этой любовницы и через откат моих рабочих задач? Нет, Дим. Цирк — ещё мягко ещё даже.

Он делает шаг ко мне.

— Я не позволю тебе размазать меня ради собственного прозрения.

— Поздно, — говорю. — Ты уже сам себя размазал. Я просто перестала подтирать.

На секунду мне кажется, что он сейчас сорвётся. Не на крик — на что-то хуже. На тот ледяной мужской тон, когда человек уже решил, что вместо разговора будет наказание.