Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 23)

– Перестань, – перебила я. – Не унижай нас обоих этой фразой. Ты годами держал меня в удобном положении. Когда я работала – это было мило, пока не мешало. Когда я задавала вопросы – это были истерики. Когда сын тянулся к тебе – ты поощрял. Когда я пыталась быть семьёй – ты использовал меня как мебель для красивой жизни. Так что не надо делать вид, будто у нас здесь просто недопонимание.

Он выслушал молча.

Потом взял бокал, сделал глоток.

– Если ты сейчас ведёшь к разводу, – сказал он, глядя мне прямо в глаза, – то подумай очень хорошо. Очень. Потому что ты не понимаешь объём последствий. Для себя. Для Антона. Для всего.

Я едва заметно улыбнулась.

– Вот как? – спросила я. – А мне казалось, последствия уже начались. В тот момент, когда я увидела твою Лену в твоём кабинете с вином. Или чуть раньше, когда сына забирали в отделение, а ты выбирал между ним и контрактом. Но, конечно, ты прав. Настоящие последствия начнутся, когда я перестану молчать.

Он прищурился.

– Ты с кем-то говорила.

Это был не вопрос. Констатация.

Я пожала плечами.

– Я взрослая женщина. Представь себе, у меня есть рот, мозг и право ими пользоваться в любом порядке.

– С кем? – уже жёстче спросил он.

– А это уже лишнее, милый, – сказала я. – Ты же сам учил меня не лезть туда, куда не стоит.

Он отставил бокал.

– Оля, не играй со мной в эти дешёвые загадки. Если ты начала какие-то телодвижения за моей спиной…

– За твоей спиной? – переспросила я. – Прекрасно сказано человеком, который, кажется, вообще давно живёт в акробатическом режиме.

– Я серьёзно, – холодно сказал он. – Не заставляй меня переходить в другой формат.

Вот она. Угроза. Наконец-то без обёртки.

Я откинулась на спинку стула.

– В какой? В тот, где ты звонишь своим людям и объясняешь мне, как страшно жить без твоего разрешения? Или в тот, где начинаешь срочно сматывать все удочки?

Он замер.

Совсем чуть-чуть. Но я увидела.

И почти физически ощутила, как внутри меня медленно, очень медленно разливается холодное удовлетворение.

Значит, не зря. Значит, попало.

– Не понимаю, о чём ты, – сказал он ровно.

– Конечно, – кивнула я. – Ты вообще в последнее время удивительно много не понимаешь.

Мы замолчали.

Свечи потрескивали. Часы в гостиной тиканьем резали тишину. Город за окнами жил своей жизнью, а у нас здесь за столом сидели двое людей, которые уже больше не были мужем и женой в прежнем смысле.

– Антон спит? – спросил он вдруг.

Я смотрела на него несколько секунд.

– Ты действительно хочешь сейчас переключиться на ребёнка? – уточнила я.

– Я спрашиваю про сына, – отрезал он.

– Ты дома был раньше меня и знать это должен сам. И, кстати, знаешь, что забавно? – сказала я. – Он впервые за долгое время спросил, в порядке ли я. Не ты. Он.

Дима отвёл взгляд.

– Я спрашиваю сейчас.

– Слишком поздно, – ответила я.

Он снова посмотрел на меня. Усталость в его лице вдруг проступила резче. Как будто за последние двое суток он тоже осознал, что привычные методы не работают. Только мне от этого не стало жаль его.

Ни на грамм.

– Ладно, – сказал он наконец. – Допустим, ты хочешь времени. Пространства. Хорошо. Я готов не давить. Готов дать тебе выдохнуть. Но ты тоже перестаёшь устраивать представления, бегать по юристам и выносить наружу семейный мусор. Мы решим всё внутри. Без третьих лиц. Мы же оба понимает, что со мной тягаться у любого в твоем окружении кишка тонка.

Я улыбнулась.

Очень медленно.

– Допустим, – сказала я. – И именно внутри мы уже всё и решили. И выдохнуть нужно не мне, Дим.

Он смотрел на меня с тем самым лицом, которое я уже начала узнавать: когда злость есть, но выстрелить ею сейчас нельзя, потому что ещё не просчитан ущерб.

– Ты пожалеешь, если превратишь это в войну, – тихо сказал он.

– А ты пожалеешь, что так долго думал, будто я никогда не скажу ничего против, – ответила я.

Я поднялась из-за стола.

Он тоже встал.

– Куда ты? – спросил.

– Спать, – сказала я. – У меня завтра нормальный день. Работа, сын, дела. А у тебя, судя по всему, цветы, свечи и контрольное совещание с собственной совестью.

– Мы не договорили.

– Договорили, – ответила я. – Просто тебе не понравился результат.

Я сделала несколько шагов к лестнице. Потом остановилась, обернулась и посмотрела на стол.

– Кстати, – сказала я. – Розы красивые. Жалко только, что они уже пахнут не примирением, а паникой. И можешь выдохнуть, развод я не планирую, мы с тобой слишком долго вместе милый. Думаю, ты найдешь способ как меня задобрить.

Конечно же я сказала это специально и пошла наверх. Он меня не остановил, видимо переваривал.

Только уже у самой лестницы я услышала за спиной его голос:

– Оля.

Я обернулась.

– Что?

– Я всё ещё могу сделать так, что тебе станет очень хорошо и легко, но и если будет нужно, то очень сложно, – сказал он.

Ни крика. Ни угрозы в лоб. Просто факт.

Я смотрела на него с лестницы сверху вниз. На мужчину в белой рубашке, среди свечей и роз, который всё ещё пытался вернуть себе ощущение власти хотя бы последней фразой.

– Наверное, – сказала я.

И ушла.

В спальне я не включала свет. Села на край кровати. Сняла серьги. Расслабила волосы.

Внизу оставался стол на двоих, который так и не стал ужином. Внизу оставался мой муж – богатый, красивый, злой, привыкший побеждать. И за всю нашу совместную жизнь он сидел не как хозяин положения, а как человек, который вдруг почувствовал: жена перестала быть мягкой мебелью.