Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 24)
Я взяла телефон, проверила почту и ложилась уже с мыслью:
ГЛАВА 10
Утро после больших семейных разломов всегда выглядит подозрительно прилично.
Солнце встаёт как ни в чём не бывало. А у тебя внутри за последние трое суток умер брак, ожил характер и начал шевелиться мозг.
Я спускаюсь на кухню ещё сонная, в футболке и тонком халате, с собранными на макушке волосами, и первое, что вижу, — цветы.
Огромный букет белых роз на столе.
Не просто «цветы». Именно жест. Из тех, что должны заткнуть боль красотой и заставить женщину хотя бы на секунду засомневаться: а вдруг он всё понял? А вдруг раскаялся? А вдруг ещё можно склеить из осколков хоть что-то, похожее на чашку?
Я стою, смотрю на эти розы и даже не сразу замечаю рядом коробочку. Тёмную, лаконичную, из тех, где никогда не лежит что-то дешёвое. Лежит то, что должно не просто понравиться — ударить точно в память.
Я подхожу ближе.
Да, конечно.
Когда-то давно, я увидела у них браслет. Тонкий, белое золото, с одной очень чистой дорожкой камней — ничего кричащего, ничего «смотрите, как дорого», просто красиво. Я тогда сказала Диме, между делом, ещё в те времена, когда мы умели обсуждать не только логистику ужинов и успехи сына:
— Очень красивый.
Он посмотрел, кивнул, сказал что-то вроде:
— Да, тебе бы пошло.
И всё.
Потом жизнь пошла дальше. Контракты. Переезды. Его бесконечные амбиции. Мои переводы, Антон, быт, офис, элитный район, статус, привычка выживать в красивом фасаде. Я этот браслет забыла. Не в драматическом смысле, не как обиду — просто забыла. Как забывают многие женские «мне бы хотелось», если рядом с ними слишком долго живёт мужское «потом».
Я открываю коробку.
Конечно.
Он.
Тот самый браслет.
Точный, холодный, красивый. Настолько красивый, что у меня на секунду — буквально на одну — внутри что-то всё-таки дёргается. Не сердце. Память.
Потому что так всегда и устроено. Предательство бьёт не только болью. Оно ещё и умеет очень талантливо нажимать на те кнопки, которые когда-то делали тебя счастливой.
Рядом в букет воткнута записка. Я вытаскиваю её, разворачиваю.
Я читаю один раз.
Второй не нужен.
Потом закрываю записку. Закрываю коробку. Ставлю и то и другое обратно на стол. И только после этого иду варить себе кофе.
Потому что, как бы пафосно ни выглядело примирение белыми розами, мозг у меня теперь, слава богу, просыпается раньше.
Пока варится кофе, я стою у окна, скрестив руки на груди, и смотрю на двор. На нашу закрытую, вылизанную, очень дорогую жизнь. На парковку, на охрану, на безупречные фасады, за которыми все давно уже живут не счастьем, а хорошо упакованной гнилью.
Кофе готов. Я делаю первый глоток, закрываю глаза на секунду — крепкий, горький, нормальный. Хоть что-то в этой жизни пока честное.
И говорю вслух, самой себе:
— Я тоже скучала по нам. Но всё уже не будет как раньше. Больше нет. И шанс ты свой, Воронов, упустил.
Делаю ещё глоток.
Белые розы у меня за спиной молчат. Браслет в коробке тоже. Ну и прекрасно. Пусть все три символа — роскошь, память и позднее раскаяние — пока полежат без ответа.
У меня, в отличие от Димы, сейчас есть дела важнее красивых жестов и замыливания глаз.
На работу я еду с тем самым мерзким чувством, когда вроде бы всё внешне обычно, но тело уже знает, чувствует: что-то не так.
Такое чувство у меня раньше бывало только перед большими косяками в текстах. Когда ещё не нашла ошибку, но уже точно знаешь: она есть. И сидит где-то в договоре, как мина под ногой.
Город ползёт в утренней плотности, светофоры мигают, кто-то торопится, кто-то подрезает, кто-то успевает в машине красить ресницы. Я ловлю себя на том, что еду слишком собранно. Не думаю о работе, или о сыне, не думаю даже о вчерашнем.
Когда паркуюсь у офиса, чувство только усиливается.
В здании слишком тихо.
Не в буквальном смысле — люди ходят, телефоны звонят, лифты ездят. Но внутри этой повседневной звуковой каши есть что-то неестественное. Как будто офис не живёт, а прислушивается.
Я поднимаюсь на свой этаж и первым делом иду не к себе, а в сторону приёмной Димы.
Это само по себе уже симптом. Раньше я бы не пошла. Раньше я бы, может быть, сначала придумала, зачем мне туда надо. А сейчас просто иду. Потому что это тоже часть нового утра: мне больше не нужно выдумывать уважительные причины, чтобы проверить собственную жизнь.
В приёмной сидит Алина. Высокая, всегда идеально собранная, с такой выученной нейтральностью на лице, будто её с детства готовили не в школу, а сразу в корпоративную стойку.
Она поднимает на меня глаза и тут же встаёт:
— Доброе утро, Ольга Ивановна.
— Доброе, — киваю. — Дима у себя?
Она колеблется едва заметно.
И вот это «едва заметно» я замечаю сразу.
— У Дмитрия Петровича с самого утра встреча, — отвечает она. — Очень важная.
— С кем? — спрашиваю.
Алина понижает голос.
— Вне записи кто-то. Я, если честно, даже не знаю. Приехали ещё до девяти. И… — она чуть склоняется ко мне, — с утра все ходят как по стеклу.
— То есть ты не знаешь, кто у него? — уточняю я.
— Нет, — тихо говорит она. — Только поняла, что кто-то очень неприятный или очень важный. Или оба варианта сразу.
Я хмыкаю.
— Это у него любимый формат партнёрства.
Она опускает глаза, делает вид, что не расслышала. Умная девочка.
— Если Дмитрий Петрович освободится, мне передать, что вы подходили? — спрашивает официальным голосом.
— Нет, — качаю головой..
Ухожу к себе. Не потому что успокоилась. Потому что не люблю стучаться в закрытые двери без смысла. Особенно если за ними кто-то старательно промывает мозги моему мужу.