Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 20)

– Начнём с Антона, – сказал он. – Ситуация следующая. Сторона пострадавшего настроена жёстко, но не фанатично. Это хорошая новость.

– В смысле? – спросила я.

– В том смысле, что они не рвутся непременно устроить показательную порку за счёт вашего сына. Они злы, напуганы, ребёнок в больнице, родители на эмоциях. Это нормально. Но при этом они готовы обсуждать компромисс. Сейчас их основной фокус – лечение, моральная компенсация и официальные извинения.

Я выдохнула чуть глубже.

– То есть шанс решить всё мирно есть?

– Есть, – коротко кивнул он. – И очень приличный. Если сторонам удастся договориться по сумме компенсации и формулировкам, то дело с высокой вероятностью уйдёт в гражданско-правовую плоскость без серьёзного уголовного хвоста для Антона. А это, согласитесь, совсем другой сценарий.

– Согласна, – тихо сказала я. – Более чем.

– Сейчас мы обсуждаем сумму, – продолжил он. – Родители Пахомова хотят денег. И, если честно, в данной ситуации это для нас даже удобнее, чем если бы они захотели крови, принципа и показательного наказания. Деньги в таких историях – язык, который, к сожалению, понимают все. Особенно после того, как выясняется фамилия второй стороны.

Он поднял на меня взгляд.

– Ваш муж уже звонил мне.

Я не удивилась.

– Конечно звонил.

– Пытался очень аккуратно уточнить, насколько я намерен «драматизировать» участие семьи в этом процессе, – сухо произнёс Куликов. – Я очень аккуратно уточнил, что работаю по поручению матери несовершеннолетнего. На этом пока закончили.

У меня дрогнул уголок губ.

– Представляю, как ему это понравилось.

– Судя по тону, не понравилось вообще, – невозмутимо сказал адвокат. – Но это неважно. Важно, что по Антону я рекомендую действовать спокойно, быстро и без мужского самолюбия. Мы выходим на мировое соглашение, вы оплачиваете оговорённую сумму, сын приносит внятные извинения, и все делают вид, что воспитательный эффект достигнут.

– А он достигнут? – спросила я.

Куликов чуть склонил голову.

– Если говорить как адвокат – меня интересует, чтобы ваш сын не испортил себе жизнь в шестнадцать лет. Если говорить как взрослый человек – думаю, ночь в отделении и лицо пострадавшего в памяти уже сделали больше, чем любая лекция. Подростки вообще лучше всего учатся, когда внезапно выясняется, что последствия – это не слово из учебника.

Я кивнула.

– Я хочу, чтобы мы решили это мирно, – сказала я. – Быстро, чисто и без пафоса. Если нужно – я подпишу, оплачу, приеду куда угодно.

– Это и есть правильный подход, – ответил Куликов. – Если сторонам удастся всё решить мирно, будет просто превосходно. Для Антона, для его будущего и, что немаловажно, для вашей нервной системы.

Он закрыл папку.

– А теперь, – произнёс он, чуть откинувшись в кресле, – у вас на лице написано, что вы пришли ко мне не только как мать.

Я посмотрела на него несколько секунд.

Раньше, ещё неделю назад, я бы, наверное, начала осторожно кружить вокруг темы. С формулировками, вежливыми заходами, оправданиями. Сказала бы что-то вроде: «У меня, возможно, есть личный вопрос». Или: «Я бы хотела гипотетически узнать».

Но после отдела, после Лены в моём доме, после Виты с распечатками мне вдруг стало омерзительно юлить даже в интонации.

Я скрестила пальцы на сумке и медленно сказала:

– Тогда я сразу хочу у вас спросить. Касаемо бракоразводного процесса. С одним очень влиятельным, очень сильным мужчиной. Как поступить жене, которая вдруг, к своему изумлению, осознала, в каком дерьме тонула всё это время… и решила всё-таки выползти? Перестать тонуть. Отмыться уже, в конце концов. Отмыть с себя чужую ложь, чужих баб, чужую власть и собственную многолетнюю глупость. И желательно сделать это так, чтобы её не утопили обратно – уже с камнем на шее и подписью «сама виновата».

На последних словах я сама почти усмехнулась. От усталости, от злости, от того, как красиво иногда можно завернуть ужас в литературную упаковку.

Куликов молчал секунду. Потом уголок его рта дрогнул. Потом он усмехнулся. Потом – неожиданно для меня – тихо рассмеялся.

Не издевательски. Скорее с каким-то профессиональным удивлением.

– Так быстро? – спросил он, качнув головой. – Я думал, процесс у вас пока только на стадии мыслей вслух. Думал просто мысли и в моменте небольшая истерика.

– Вчера был на стадии мыслей, – ответила я. – Сегодня уже на стадии санитарной обработки.

– Это чувствуется, – сказал он. – Хорошо. Тогда давайте без художественности. Кто муж – я уже догадался. Вопрос не в фамилии, а в степени токсичности. Насколько всё запущено?

Я посмотрела на него прямо.

– Настолько, что он заявил мне: развод он не даст. Потому что я – фасад его жизни. Правильная жена, правильная картинка, правильный элитный адрес. На стороне у него, по его же словам, как у любого мужика, есть женщина. Или женщины. А я должна сидеть тихо, улыбаться там, где нужно, и не мешать ему зарабатывать деньги. Вчера я застала одну такую женщину ночью в нашем доме. В его кабинете. С бокалом вина. И после этого, боюсь, стадия мыслей закончилась окончательно.

Куликов уже не улыбался. Смотрел внимательно, спокойно.

– Понятно, – сказал он. – Тогда по полочкам.

Он сложил ладони домиком, как преподаватель, который собирается объяснить очень неприятную, но необходимую тему.

– Первое. Развод он вам «не дать» не может. Это не его личная милость и не корпоративное решение совета директоров. Если один супруг твёрдо намерен расторгнуть брак, брак будет расторгнут. Вопрос только в сроках, тактике и количестве грязи по дороге.

Я слушала и чувствовала, как внутри понемногу становится ровнее. Потому что когда тебе всю жизнь говорят «ты ничего не можешь», очень полезно услышать от человека с нормальным мозгом: «можешь».

– Второе, – продолжил он. – Ошибка номер один у женщин в вашем положении – эмоционально объявить войну до того, как собраны документы. Не надо. Никаких красивых речей про свободу, никаких угроз, никаких предварительных «я всё знаю». Пусть человек считает, что вы пока просто обижены, расшатаны, заняты сыном и способны максимум на ночную сцену с его… сотрудницей.

Я опустила взгляд, всё-таки не удержавшись от кривой усмешки.

– Это у нас уже было.

– Вот и отлично, – сухо сказал Куликов. – Одной эмоциональной вспышки вполне достаточно, чтобы он недооценил вашу последующую дисциплину. Пользуйтесь.

– Дальше?

– Третье. Нужно понять состав имущества. Не на уровне «он миллиардер, там всего много», а на уровне конкретики: что наследственное, что приобретено в браке, какие активы реально ликвидны, что оформлено прямо, что спрятано через прокладки, доверительное управление, семейные офисы, фиктивные услуги. Чем больше он любит контроль, тем больше следов оставил. Вопрос не в том, есть ли они. Вопрос в том, кто первый до них дойдёт.

Я молчала. Потом сказала:

– Следы есть.

Он чуть приподнял бровь.

– Насколько интересные?

– Настолько, что моя подруга из бухгалтерии вчера ночью плохо спала от восторга. Сервисные компании, корпоративные расходы на очень удобную квартиру для неофициальных нужд, странные переводы через серые ООО, попытки вытащить часть ликвидности в личный инвестиционный контур. И ещё кое-что.

Куликов несколько секунд смотрел на меня. Потом кивнул.

– Вот теперь разговор становится полезным.

– Я не взяла с собой бумаги, – сказала я. – Не хочу таскать ничего, что может всплыть где не надо.

– И правильно, – одобрил он. – Значит, пока так. Всё, что у вас есть, вы не пересылаете. Не фотографируете на рабочий телефон. Не обсуждаете дома. Не тычете этим мужу в лицо даже в минуты вдохновения. Если бухгалтерия что-то видит, она должна продолжать видеть молча. Всё добываем процессуально и с запасом по времени.

– А если он начнёт зачищать? – спросила я.

– Начнёт, – спокойно сказал Куликов. – Не если. Когда. Особенно если почувствует, что вы перестали быть удобной. Поэтому четвёртое: нам нужна стратегия на опережение. Я подготовлю перечень документов и сведений, которые мы можем запросить законно. Параллельно вы аккуратно восстанавливаете хронологию: имущество, сделки, квартиры, машины, счета, привычки, кто чем пользовался, какие расходы шли по компании. Всё. Даже то, что кажется мелочью.

– У меня ещё может быть доступ к камерам в доме и лифте, – сказала я. – Через знакомых. Я хочу знать, была ли его… сотрудница у нас раньше. Или кто-то ещё.

Куликов не удивился.

– Хотеть вы можете всё что угодно, – произнёс он. – Использовать потом можно не всё. Но как информация для понимания картины – полезно. Сначала факты, потом решение, что из этого юридически годится, а что просто помогает не сойти с ума.

– Прекрасно сформулировано, – пробормотала я.

– Пятое. Очень важное. Вы пока никуда не уходите из дома сами. Особенно красиво и гордо с чемоданом. Если нет прямой угрозы вашей безопасности – вы остаетесь на своей территории. Человек с деньгами и связями обожает потом рассказывать, что жена ушла добровольно, отказалась, потеряла интерес к семье, сама всё бросила, а теперь почему-то хочет денег. Не дарите ему эту сказку.

Я кивнула.