Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 19)
– Господи, ну до чего же он банальный, – сказала я.
– Все они банальные, когда хотят тра*аться комфортно и за счёт компании, – ответила Вита. – Просто у твоего масштаб крупнее, а почерк тот же.
Я вгляделась в одну строчку.
– А вот это? – спросила я.
– Это особенно интересно, – сказала она. – Перевод на ИП «Егорова А.С.» за консультационные услуги по организации деловых встреч и сопровождению VIP-гостей.
Я подняла голову.
– Егорова… А.С.?
– Мамаша Леночки, вероятно, – кивнула Вита. – Или родственница. Я ещё не добила до конца, но фамилия совпадает. Так что, возможно, эта девочка не просто так смелая. Там семейный подряд.
Я откинулась на спинку стула.
Вот даже как.
Не просто любовница.
Не просто секретарша.
А целая маленькая схема с юбкой, отчимом и мамашей, которая тоже умеет зарабатывать на мужской глупости.
– Отлично, – сказала я. – Значит, моральный мусор у нас ещё и оформлен документально.
– Именно, – ответила Вита. – И вот с такими вещами к Куликову уже идти не стыдно. Он любит, когда у клиента не только истерика и маты.
– Тогда я иду, – сказала я.
– Сегодня же, – кивнула она. – И не тяни. Мужики его уровня либо начинают договариваться, либо начинают зачищать. Оба варианта лучше встречать подготовленной.
Я взяла телефон и открыла контакт. Несколько секунд смотрела на имя. Потом написала:
Ответ пришёл быстро. Быстрее, чем мне хотелось бы признать.
Я показала экран Вите.
– О, – уважительно сказала она. – Люблю мужиков, которые пишут четко и по делу. Сразу видно — не мальчик с пресс-релизами.
– Артём Сергеевич мне уже нравится, – призналась я.
– Не влюбляйся, – тут же отрезала Вита. – Он адвокат. Это профессия, где здоровый цинизм встроен в ДНК.
– Мне сейчас как раз такой и нужен, – сказала я.
Она посмотрела на меня внимательно.
– Оль, – тихо сказала Вита, – ты понимаешь, что после этой встречи всё может стать необратимо?
Я улыбнулась.
– После того, как я выкинула его любовницу из квартиры за хвост? – спросила я. – Мне кажется, необратимо у нас стало чуть раньше.
Вита фыркнула, но тут же стала серьёзной.
– Тогда ещё одно, – сказала она. – Когда пойдёшь к Куликову, не говори «я хочу отомстить». Говори «я хочу защитить себя и сына». Это юридически полезнее и морально чище. А всё остальное он сам прочтёт у тебя на лице.
– Ты сейчас звучишь как очень хороший стратег, – заметила я.
– Я бухгалтер замужем за айтишником, – пожала плечами Вита. – Мы выживаем анализом.
Я встала, взяла папку в руки, потом положила обратно.
– Спасибо, – сказала я.
– Пока рано, – отмахнулась она. – Скажешь спасибо, когда мы не просто выясним, где он прячет деньги и баб, а ещё и аккуратно прищемим ему всё самое дорогое.
– Самолюбие? – уточнила я.
– И кошелёк, – кивнула Вита. – Лучший комплект.
Я уже собралась уходить, когда она вдруг окликнула меня:
– И Оль…
– Что?
– Когда эта пощипанная курица прилетит в истерике, – сказала Вита, – не забудь мне написать. Я открою шампанское.
Я улыбнулась по-настоящему. Наверное, впервые за последние двое суток.
– Обязательно, – сказала я. – Только боюсь, истерика там будет не одна. Куликов заглянет в финансовые трусы Воронова, кое-кому станет очень свежо.
– Вот это уже моя девочка, – довольно сказала Вита.
До конца рабочего дня я почти не чувствовала усталости. Только напряжение. Жёсткое, собранное, деловое. Будто моя жизнь наконец-то перестала быть чем-то, что со мной просто случается, и стала задачей.
И посреди всего этого — Воронов, который в эту самую минуту, скорее всего, сидел на каких-нибудь своих больших переговорах, говорил низким голосом про риски, маржу и стратегию, уверенный, что дома жена уже переварила «вчерашний срыв».
Ну-ну.
Иногда самые дорогие ошибки совершают не из-за любви, не из-за денег и даже не из-за секса. А из-за привычки считать другого человека мебелью.
После работы я ехала к Куликову и вдруг поймала себя на том, что не боюсь.
Мне было больно. Горько. Мерзко от воспоминаний.
Но не страшно.
Страшно было раньше — когда я жила рядом с предательством.
Кабинет Куликова был для меня даже удивительно необычным. Никакой показной роскоши. Никаких тяжёлых золотых ручек, кожаных кресел с претензией на министерство и картин, которые должны кричать: «Тут дорого».
Просто порядок. Светло-серые стены. Два шкафа с папками. Большой стол. Часы, которые тикают так негромко, что слышишь их только в паузах.
И сам Куликов — в тёмно-синем костюме, без единой лишней эмоции на лице, с внимательным, сухим взглядом человека, который умеет по одной фразе понять, где клиент врёт, где истерит, а где наконец дозрел до правды.
Когда я вошла, он уже стоял у окна и листал бумаги по Антону.
– Ольга Ивановна, – кивнул он. – Присаживайтесь.
– Добрый вечер, Артём Сергеевич.
– Для кого как, – заметил он без улыбки, но не зло. – Для вашего сына, если честно, уже лучше, чем могло быть ночью.
Я села напротив и впервые за этот день почувствовала не злость, не нервное напряжение, а что-то похожее на осторожную надежду. Потому что Куликов с первой минуты производил впечатление человека, который не драматизирует, не пугает, не обещает чудес – просто говорит по делу.
А мне сейчас нужен был именно такой.
Он открыл папку.