Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 15)

Он делает ещё шаг, теперь мы почти вплотную.

– Слушай меня внимательно, Оля, – говорит очень тихо, а от этого ещё страшнее. – То, что ты сегодня устроила, ты будешь разгребать сама. Если Лена подаст заявление, если поползут слухи, если это вылезет хоть куда-то – ты сама себе выроешь яму. И не думай, что я стану тебя прикрывать после этого позора.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: он действительно считает, что пугает меня.

Раньше — да. Раньше я бы уже отступила. Начала объяснять, что не это имела в виду, что просто была на эмоциях, что он тоже должен понять.

Но сегодня что-то сдохло. Очень вовремя.

– Правда? – спрашиваю. – А кто сказал, что мне нужно твоё прикрытие?

Он замирает.

Я продолжаю:

– Знаешь, что смешно, Дим? Ты всё время разговариваешь так, будто я боюсь остаться без твоей заботы. Без твоих денег. Без твоей фамилии. А я сегодня посмотрела на тебя — в ресторане, в кабинете, в отделении, хотя тебя там и не было — и вдруг поняла: страшно было не без тебя. Страшно было рядом с тобой. Просто я слишком долго этого не замечала.

– Пафосно, – усмехается он. – Аплодировать?

– Нет. Лучше ответь честно. Ты т*ахал её в нашем доме?

Он моргает. На секунду. Слишком коротко, но мне хватает.

– Ты спятила, – говорит он.

– Это не ответ, – качаю головой.

– Я не обязан отвечать на подобный бред.

– Значит, да, – говорю. – Прекрасно. Нужно по камерам просмотреть архив, впервые ли она тут в моё отсутствие или нет…

Он резко хватает меня за предплечье.

– Хватит, Оля.

Я опускаю взгляд на его пальцы. Потом поднимаю на него глаза.

– Убери руку.

– Хватит, – повторяет он. – Ты сейчас наговоришь такое, о чём пожалеешь.

– Я уже жалею о том, что молчала, – отвечаю. – Так что поздно.

Он отпускает меня рывком, будто я сама неприятная.

– Ты хочешь войны? – тихо спрашивает он. – Ты её получишь.

Я улыбаюсь.

Мы стоим друг напротив друга в прихожей, где ещё минуту назад визжала его любовница. И я вдруг отчётливо понимаю: вот он, момент. Настоящий. Не когда вытащила Антона из отдела или швырнула Лене туфли в подъезд. Сейчас.

Момент, когда я больше не жена, которую можно поставить в угол красивой квартирой и статусом.

– Значит так, – говорю я очень спокойно. – С этого момента ни одна твоя баба в этот дом не войдёт, пока мы еще не разведены. Ни под видом помощницы, ни под видом документов, ни под видом уборщицы. Ещё раз увижу хоть одну — вынесу вместе с вешалкой.

– Ты ничего не решаешь в этом доме, – отрезает он.

– Ошибаешься, – отвечаю. – Я уже решила одну очень важную вещь: больше я не буду сидеть и улыбаться. Хочешь идеальный фасад — закажи 3D-модель. Она дешевле и не разговаривает.

Он смеётся. Настолько зло, что у меня по спине пробегает холодок.

– Ты думаешь, после сегодняшнего я позволю тебе качать права? – спрашивает он. – После сцены в ресторане, полиции, этого... цирка? Оля, ты сама себя похоронила.

– А ты, видимо, полагаешь, что всё ещё стоишь над могилой с лопатой, – говорю. – Но у меня для тебя плохие новости: я вылезла.

Я делаю шаг назад.

– Я устала, – говорю. – У сына завтра адвокат, школа, родители того парня и последствия твоего прекрасного воспитания. Поэтому сегодня на этом всё.

– Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю, – ледяным голосом произносит Дима.

Я уже разворачиваюсь к лестнице.

– А ты привык, что все стоят по стойке «смирно», когда тебе хочется монолога, – бросаю через плечо. – Привыкай к новому рынку, Воронов. Здесь предложение упало.

– Оля!

Я оборачиваюсь последний раз.

– Что?

Он смотрит на меня долго. Очень. В глазах у него сейчас всё: ярость, унижение, неверие, угроза. И где-то на дне — впервые — настороженность.

Хорошо.

– Это тебе с рук не сойдёт, – говорит он.

Я киваю.

– Возможно. Но тебе тоже.

И поднимаюсь по лестнице.

Каждая ступенька отзывается в ногах тяжестью, а в голове — звоном. Меня трясёт не от страха уже, а от отката. После бешенства всегда приходит дрожь. Организм пытается догнать то, что психика уже сделала.

У двери Антона я останавливаюсь, стучу.

– Тох?

Дверь приоткрывается. Он стоит в футболке, с ватным диском у губы, глаза уставшие, но настороженные.

– Вы уже… поговорили? – спрашивает.

Я смотрю на него. На разбитую губу, на почти взрослое лицо, на эту дурацкую смесь его и меня.

– Да, – отвечаю. – Давай спать. Завтра тяжёлый день.

– Папа орал? – хмурится он.

– Очень сильно, – говорю. – Ты не слушай.

Он несколько секунд молчит. Потом, уже тише:

– Мам… ты в порядке?

Удивительно, как быстро дети начинают видеть то, чего раньше не замечали.

Я хочу сказать «да». По привычке. Как всегда. Но сегодня почему-то не хочется врать.

– Нет, – отвечаю честно. – Но буду.

Он смотрит на меня ещё пару секунд и вдруг кивает. По-взрослому. Без лишних слов.

– Спокойной ночи, – говорит.

– Спокойной, – отвечаю и закрываю дверь.

В нашей спальне темно. Только огни города режут шторы тонкими жёлтыми полосами. Я снимаю серьги, бросаю на туалетный столик, стягиваю платье, стою в белье и смотрю на своё отражение.