Карина Китова – За запертой дверью (страница 9)

Серафим сбоку у двери притулился и без стеснения просветлённых рассматривать взялся. Чернявый, что на площади говорил, чему-то улыбался и похмыкивал. Суровый, что с Серафимом беседовал, кустистые брови к носу свёл и какую-то невесёлую думу думал. Худющий, болезный на вид, брезгливо морщился, поглаживая лысую голову. А последний, кругленький, с мягким, прямо-таки женским лицом, ручки на животе сложил и напевать принялся.

Как все собрались, двери сами собой закрылись и чернявый объявил:

– Вы будете подходить к нам по пятеро. Задание у всех одно: подчинить силу природы, – просветлённый поднял над головой прозрачный стеклянный шар. – Шар такой каждому из вас достанется. Куда пожелаете, туда он ваши помыслы и направит. Времени вам столько, сколько песка в этих часах, – другой рукой просветлённый поднял увесистые песочные часы, украшенные золотой филигранью. – Которые из вас сумеют совладать с природой-матушкой, в ученичество будут приняты. Но об этом после. Теперь приступайте.

 Серафим ощутил в груди тяжесть. Зал быстро наполнился угаром, запахом тающего воска и непокоем. Соперники вглядывались друг в друга, пытаясь угадать, кто победит.

Своего испытания Серафим ждал долго. Времени зря не терял: прислушивался, присматривался, пытался разгадать, как другие с заданием совладать сумели и сумели ли.

Юноши подходили к просветлённым пятёрками, брали шары, после песочные часы переворачивались, а далее ничего не делалось. Не барабанил за дверью дождь, не стучал в двери ветер, не гремела гроза. Поначалу Серафиму думалось, не по силе испытание дадено. Не слыхать матушку-природу, выходит, не покорилась она. Но некоторые юноши отходили от просветлённых довольные. Одержали, знать, победу. Тогда уж Серафим заподозрил, что шар глядеть туда позволяет, куда глаза не способны. И начал стихии перебирать, на какой лучше силу свою испробовать. Метель? Засуха? Буря, может?

Уж Серафима черёд настал, а он не выбрал, чем просветлённых удивить. И вот ведь как сложилось, случай за Серафима решил. Принял Серафим в руку шар и, прежде чем глаза сомкнуть, увидел, как блеснуло золото на песочных часах. Тут уж он всё понял. Представил родной город, семью, соседей. У каждого двора своя земля имеется, и всем сегодня спину гнуть надобно, дабы последний хлеб на зиму собрать. Предстали тогда пред взором Серафима ждущие жатвы золотые поля. И стоило ему подумать, как колосья сами собой попадали, ни зёрнышка на землю не проронив. Всё, что людям останется – собрать и увезти хлеб. Вот какова его победа над матушкой-природой.

– Довольно, – скомандовал чернявый.

Серафим открыл глаза и встретил испытующий взгляд просветлённого, что прежде с ним разговоры вёл. Тогда только Серафим осознал, какую оплошность свершил. Рожь собрать, какое же здесь величие?

Ещё дважды юноши брались за шары, а после испытание завершилось. Двери открылись, и просветлённые велели расходиться. О том, кто в ученики отобран будет, обещали назавтра сказать.

Покуда Серафим к Коротаю возвращался, солнце вовсю жгло голову и плечи, полный тепла и влаги воздух наполнял грудь. Серафим давился им. От каждого вдоха болело внутри. Или же боль уже поселилась в нём. «По́лно, Серафим, оставь надежды на безбедное будущее, на Имтум, Коротаев дом, Оленку. По́лно обманываться. Прежде жил, и сейчас проживёшь», – утешал себя Серафим.

Воспоминания оказались до того тяжелы, что грудь у Серафима сдавило, как тогда. «Ну-ну, – сказал себе Серафим, – какие сейчас занятия? После писать сяду». Отложил сухое перо, заткнул чернильницу и поднялся. Можно иной раз и без наставлений обойтись, завтра новый день народится, там и видно будет.

Глава 9. Обманный мир

Видно никого не было, но Леся слышала, что обитатели башни никуда не делись: где-то поскрипывала кровать, чья-то рука с шумом двигала предметы, тихо ругалась Малышка. Похоже, разразившийся скандал развёл Матвея, Катарину и Веру по своим закуткам. Один Кама спустился за Лесей. От мысли, что придётся здесь остаться, Лесю затошнило. «Поглядим ещё, придётся ли», – отогнала Леся слабость.

– В сад идём. Хорошо там, говорить можно, – предложил Кама.

Сад стал другим. Ни степи, ни гор, ни яблоневых деревьев. Лесю встретил слабо освещённый густой зелёный лес, громко перешёптывающийся плотной листвой. Леся в недоумении остановилась на пороге.

– Под того меняется сад, пришёл кто, – взялся объяснять стоящий за спиной Кама. – Сейчас такой он, каким я люблю. Показать тебе так хотел сразу. Влез Большой только. Просил кто? – злая интонация, которую уловила Леся, вспыхнула и угасла. – А вошла ты – деревья цвести стали. Понял тогда, выбрал правильно тебя что, – произнесённые слова были полны гордости.

Леся не была уверена, что поняла сказанное, но переспрашивать не стала, шагнула в шуршащий зелёный мир. Кама прикрыл дверь, обогнал Лесю и, указав на ствол поваленного дерева, пригласил:

– Садись здесь.

Леся устроилась на голом участке обросшего мхом ствола, оглядела окружавшее великолепие, задержалась на улыбчивом лице Камы и опустила голову. Никакие чудеса не могли смягчить горький вкус заточения. Леся чувствовала, как теплеют, а, значит, краснеют веки. Зачем только она взяла шар, зачем попыталась колдовать, зачем пришла в башню? Чего она искала, разве её жизнь была так уж плоха?

– Указательный, грустить не надо тебе. Привыкнешь когда, понравится тебе здесь, – попытался успокоить её Кама, но от его слов у Леси слёзы потекли без всякого стеснения. Они бежали по носу, срывались с кончика и терялись в синих складках шерстяного платья.

Новых попыток успокоить Лесю Кама не делал, молча стоял вдалеке и ждал. Впрочем, долго ждать не понадобилась: Леся не любила часами лить слёзы. Довольно скоро стёрла с лица мокрые тропинки. Тогда Кама заговорил:

– Расстроить не хотел тебя. Но понять должна, не сможем без тебя никак. Пятая ты, Указательный, нужна ты очень, – Кама немного подождал, и так как Леся ничего не сказала, продолжил. – Открывает башня сама двери, знает сама, впустить кого. Боялся, не признает тебя. Но здесь ты, видишь, – Кама ещё немного помолчал, ожидая вопросов, и договорил. – Но обратно нельзя уже, башня не даст.

– Так заколдуйте её, вы же просветлённые! – не выдержала Леся.

Настороженность Камы сменилась озорством.

– Заколдовать, говоришь? Нужно расколдовать скорее её, так заколдована и сама она. А ещё не просветлённые мы пока что.

– Тогда зачем здесь сидите? Вы же могли убежать, когда башня открыла двери.

– Не понимаешь ты, – Кама подошёл ближе и опустился на колени, – открыла башня тебе, не нам. Место здесь наше. И твоё, Указательный.

«Прекрати меня так называть!» – хотелось крикнуть Лесе под стать Малышке, но закапавшие с неба крупные капли дождя остудили её.

– Перестань это ты, – предостерёг Кама, – чувствует сад тебя. Бурю вызовешь, плохо нам станет. Бывало такое уже.

Леся опасливо поглядела вверх, но не увидела ничего, кроме мелко шевелящих листьями разлапистых крон. Стало темно, издали принесло сердитый раскат грома. Леся постаралась привести мысли и чувства в порядок. Нагнувшись вперёд, она на всякий случай заговорила шёпотом:

– Почему вы не пытаетесь сбежать? Я же видела, как ты колдуешь. Я и сама… – Леся осеклась. Щёки начали гореть, стоило вспомнить, чем закончилось использование шара.

– Колдовала, – обнажил в улыбке крупные зубы Кама. – Двери не расколдуешь сама что тогда?

– У меня ничего не вышло, – тихо призналась Леся. – Колдовство пропало.

– У нас так тоже. Город исчезающий видела ты, знаю. Упал он, разрушается потому что колдовство. Виновата в раз тот Катарина хотя была. Говорили ей, башен много нельзя делать, слушать не стала. Как всегда это, никого не слушает Кат, Большого только.

Воспользовавшись тем, что Кама увлёкся рассказом о Катарине, Леся погрузилась в размышления. По словам Камы выходило, что обитатели башни умеют колдовать, но при этом они не просветлённые. Колдовство их пропадает, а, значит, бессмысленно. И тем не менее никто не пытается сбежать. Самое странное, Кама упомянул, что Леся видела исчезающий город. Откуда ему знать, если он сидит здесь? Леся чувствовала обман, только не могла понять, в чём он заключается.

 Кама давно вскочил на ноги и прохаживался, жестикулируя под стать рассказу. Он ругал Катарину за постоянное своеволие, Матвея за то, что не сдерживает Кат, хотя мог бы. Вспомнив, что отвлёкся, Кама остановился, снова опустился перед Лесей на колени и заговорил с воодушевлением:

– Устроено смотри всё как. Мы чудеса делать можем. Сам каждый, и ты тоже. Но пока отдельно мы, не слушает, как надо, колдовство. Дело другое, когда, как одно, все.

Карие глаза Камы лучились восторгом. Забывшись, он схватил Лесю за обе руки.

– Вот почему нужна нам ты. Будет иначе с тобой, Леся, всё.

От непрошенного прикосновения и глухости голоса, Лесе сделалось неловко. Она осторожно начала высвобождать пальцы. В этот миг ближайшие стволы осветились белым светом, и из-за деревьев донеслось:

– Кама, занятие. Возвращайся. Будет время объясняться.

В словах Матвея, как и интонации, не было ничего осуждающего, и всё же Лесе стало неловко вдвойне.

– Пришло наставление уже? – Кама отпустил Лесины руки и поднялся. Он выискивал взглядом Большого.