Карина Китова – За запертой дверью (страница 10)

– Сегодня без него, – ответил Матвей и обратился к Лесе. – Леся, можешь остаться. Но я бы предпочёл, чтобы вернулась. Разложи пока вещи.

Леся хотела уточить, о каких вещах речь, но Кама дал знак молчать. Он весело подмигнул и прошептал так тихо, что Лесе пришлось читать по губам:

– Не мешай, Большой говорит когда. Как золото каждое слово у него. Новых не проси, кончатся вдруг.

 Кама подал руку, предлагая помощь, но Леся предложение не приняла, встала сама. В ответ Кама изобразил печаль, но сразу же улыбнулся.

Закрывая за собой дверь, Леся подумала, что надо бы спросить, как находить выход из сада, если захочется прогуляться в одиночестве. Но опомнившись, отругала себя: «Глупости. Ты здесь не останешься».

Обитатели башни уже собрались в зале. Они встали по краю красного ковра, лицом к центру и чего-то ждали. Катарина стояла со скучающим видом. Вера пыталась сорвать прилипшую к подолу нитку и выглядела как собачонка, гоняющаяся за собственным хвостом. Матвей показал на бледно-жёлтую занавеску, очевидно, отгораживающую предназначенный Лесе уголок, и вступил на ковёр. Кама встал последней точкой воображаемого квадрата, ещё раз посмотрел на Лесю, растянул губы в улыбке, но как только отвёл взгляд, сделался серьёзным.

– Наставление не пришло, – начал Матвей. Голос его звучал негромко, но так уверенно, что заставлял вслушиваться и подчиняться. Или это только на Лесю так действовало? – Разбираем завалы в Кимли.

Знакомое название вернуло Лесю в башню. Оказалось, она стоит, задержав дыхание, и неотрывно смотрит на Матвея, а мысли её лёгкими облаками летят и беспорядочно сменяют друг друга. Только теперь Леся заметила, что у всех, кроме Матвея, появились стулья. Катарина и вовсе разместилась в кресле с высокой спинкой и гнутыми подлокотниками. Кто и когда принёс мебель? Когда все сели и достали шары, Матвей скомандовал оправляться. Катарина, Вера и Кама сомкнули веки, Матвей остался стоять с открытыми глазами, но взгляд его затуманился, словно Большой видел что-то за стенами башни.

Какое-то время Леся наблюдала за ненастоящими просветлёнными, но не увидела ничего интересного: сосредоточенные, напряжённые лица, и только. Любопытство любопытством, а нужно было искать выход. Леся не сомневалась, что он есть.

Начать решила с отведённого ей угла. Лесю поселили между Матвеем и Катариной. За скучной, такой же как у Веры и Матвея, занавеской, отгораживающий закуток с трёх сторон, обнаружилась кровать, у стены – сундук. На кровати скрученная перина, подушка, одеяло, мешок с постельным бельём, мылом, мочалом, гребешком и кульком толчёного мела для чистки зубов. Салоп и сумку Леся оставила здесь же, на кровати. Заглянула в сундук – пустой. За пределами занавески находилось окно, под ним стол и стул. Стол украшал простенький письменный прибор, рядом – стопка бумаги. «Негусто», – подвела итог Леся.

Убедившись, что за ней не наблюдают, она влезла на стол и приблизилась к окну. Представлявшееся снаружи щелью, изнутри оно оказалось довольно большим: легко можно пролезть. Но рама была глухой, а шестигранные ячейки-стёкла крепились к металлической основе. Даже если вынуть стекляшки, решётка не даст выбраться наружу. Да и как потом спускаться с такой высоты? Леся оставила этот вопрос на потом. Изучая зал, она пришла к выводу, что у всех обитателей примерно одинаковый набор: окно, стол и стул, кровать, сундук и занавеска. Отличались детали.

Пока Леся кружила по залу, она заглядывала за приоткрытые шторки. У Матвея окно и кровать прятались за занавесом. Леся живо представила, как Матвей лежит и смотрит в небо, безмятежный, немного печальный, волосы разметались по подушке. Пришлось одёрнуть себя за неуместные фантазии.

Катарина в свой угол заглянуть не дала, как только Леся приблизилась, пристукнула каблуком. Обернувшись, Леся встретила предупреждающий взгляд хозяйки. «Не так уж и интересно», – подумала Леся и прошла мимо, отметив, что, как у Матвея, стол у Катарины стоял нетронутым и вниманием не пользовался. Похоже, всё важное скрывалось за бархатной портьерой.

Узорные занавески Камы были плотно задёрнуты, а стол по соседству пестрел обилием предметов. Всматриваться Леся не стала, но внушительная стопка писем и портрет какой-то женщины заметила против воли.

Вера свой закуток не закрыла вовсе. На и под столом у неё лежали книги. То же наблюдалось за занавесом: на сундуке, под кроватью, у кровати – везде книги и бумаги.

Закончив обход, Леся задумалась. От побега через окно пришлось отказаться. Судя по всему, окна одинаковы и открыть их нельзя. Любопытно, что разбитого стекла Леся так и не встретила. Возможно, окна, как многое в башне, живут загадочной жизнью и умеют восстанавливаться сами.

Настало время дверей. Рядом с садом находилась баня, ещё две, по другую сторону от галереи, вели в уборные, больше дверей не было. Страх сдавил Лесе горло. Получалось, что у башни только один выход. Для верности Леся заглянула за шкафы, под комод и бюро. Не заинтересовал её только большой стол с лавками, на котором по-прежнему лежал её шар.

– Что зачем здесь рассказать тебе? – вырос за плечом Кама, когда Леся открыла шкаф с верхней одеждой.

Леся слишком поспешно закрыла створки, чем, наверное, выдала свой испуг. Кама выглядел уставшим, лоб покрывала испарина, но мальчишка как прежде приветливо улыбался.

– Сама разберусь, – неоправданно грубо ответила Леся, за что саму себя укорила. Но как ещё избежать неудобных вопросов?

– Если хочешь, чтобы он от тебя отстал, уйди к себе и закрой занавеску, – подала голос Вера. – У нас такое правило: ушёл и закрылся – беспокоить нельзя. Правда, Каму это не всегда останавливает. Мне кажется, или пора обедать? – обратилась вдруг ко всем и никому Малышка.

– О еде только думаешь всегда, – огрызнулся Кама. Похоже, непрошеный совет Веры его здорово рассердил.

– Будь у тебя такая жизнь, ты бы тоже думал, – прорычала в ответ Вера.

– Жизнь знаю твою, жаль очень. Лезешь только вот…

Леся воспользовалась перепалкой и поспешила в свой закуток. Какая-то лечебница для умалишённых! Только и делают, что спорят. И колдовство у них не колдовство. Может, его и нет вовсе? Может, это всё башня делает, а они только присваивают её заслуги? И почему Леся здесь оказалась?

Леся плотнее задёрнула занавеску, плюхнулась рядом с периной на деревянное основание кровати и расхохоталась. «Колдунья, колдунья! Все говорили, что я колдунья, а я не верила. Разочек только вообразила, и вот, пожалуйста, Господь сослал меня к тем, кого я достойна. И что мне раньше-то не жилось по-людски? Болтали бы и болтали, мне какое дело. А теперь как быть?»

Леся хохотала, то вскидывая голову, то пригибая её к коленям. От смеха из глаз лились слёзы. Но не было в них и толики радости, только не высказываемая словами безнадёжность.

Глава 10. Признание

Безнадёжности Серафим не любил, вдоволь нахлебался за жизнь душевных терзаний. Потому, ежели чуял, что подкрадывается к нему тоска, за дело брался. В деле, коли хорошо работаешь, не то что сердечные муки, самого себя позабыть можно. С письмом не задалось, так Серафим и другим чем заняться может.

Взялся Серафим шкатулки и короба перетрясать, полки секретные в бюро открывать. Немного снадобий да амулетов осталось, но и им работа найдётся: хворых полечить надо, испуганных успокоить, дома подладить. Так, мало по малу, душа у Серафима утихомирилась. Только Оленкин голос никуда не делся, звенел в ушах: «Что ж ты отказываешься? Разве тебе воротиться боязно?»

Это она тогда сказала, когда Серафим с испытания возвратился. Не сразу. Сперва выслушала, что и как было, побледнела чуток, но смолчала. Когда Серафим от калитки до дома шёл, на Оленку не оглядывался, боялся гнев её или слёзы увидеть. А сам ругал себя. Дурак он, дурак и есть. Возомнил себя важной птицей. И колдуном станет, и Оленку замуж позовёт. Наперво грамоте бы выучился. Неспроста ведь просветлённый о том спрашивал.

Ждать решения просветлённых Серафим не хотел: так ясно. Взялся небогатый скарб собирать. Нечего себя и других обманывать, не ко двору он здесь. Только узла завязать не успел, как Оленка вновь его на двор позвала. Постучала кулачком в стекло и жестом повелительным подле себя указала. Ох, до чего властная была – истинно царица. Серафим подчинился. Пусть говорит, заслужил он её упрёки.

А как вышел Серафим, углядел, что щёки у Оленки разрумянились, глаза заблестели. И не скажешь, что холодна: вон какой пламень в ней играет. Слова у Оленки колкие вылетали, обидные, только Серафим сердиться не стал. Правду она говорила. О том, что не имеет Серафим права от чаяний своих отказываться, что самого себя не ведает, ежели руки опустить решил. Говорила, благодать Имтуму будет, коли Серафим просветлённым послужит. А как всё высказала, о любви упомянула. Глаза в сторону отвела, но сказала твёрдо. Есть, мол, в Серафиме такое, за что не полюбить невозможно. И ежели не ради себя, то ради неё до́лжно Серафиму в башню вернуться и новое испытание вытребовать.

Не знал Серафим, чему верить. Не забыл он, что Оленке страсть, как в башню попасть охота, да только радость уж в сердце забралась. Побоялся Серафим соблазнам поддаться, потому к себе прислушался, чего сам-то желает. И вышло, что из Имтума уезжать ему нипочём нельзя, надобно в башне поселиться, и всё тут.