Карина Китова – За запертой дверью (страница 11)

На площадь Серафим к вечеру попал. Весь день сапоги шил: надо было обязательство своё выполнять, коль остаться задумал. Уж как закончил, к башне так бежал, боялся, подмётки поотлетают. Только не одному Серафиму в голову взбрело на площади караулить. Довольно юношей вкруг башни землю вытаптывало. Серафим ничего, не сконфузился. Постучал в закрытые двери, у окон покружил, а более ничего сделать не придумал. Когда ночь вконец пробрала худо одетого Серафима, оставил он потуги к просветлённым попасть, решил утром воротиться.

Долго не спал. Казалось ему, упустил птицу счастья. Разок лишь на неё взглянуть выпало, а он сплоховал. Одно только лицо Оленкино, как зарница на грозовом небе, озаряло мрачные думы.

Намаявшись, заснул Серафим. И мерещилась ему тьма беспроглядная и безрадостная, до того тяжкая, что пробудился Серафим до света. Чудилось, толкнул кто. Глаза протёр, с лавки поднялся и понял, кто сон его нарушил.

На Коротаевом месте тот самый просветлённый сидел, что Серафима в первый день испытывал, крутил в руке недоконченный башмак, под клин стриженую бороду потирал. Серафим до того удивился, аж как говорить забыл. Благо просветлённый первый начал:

– Собирайся, юноша, – строго велел он, отставляя Коротаеву работу. – Иные труды и заботы требуют твоего усердия. Прошёл ты испытание, нечего тебе здесь более делать.

Серафим почтительно кивнул. Всё одно, язык его почивал и бодрствовать не собирался.

– Вот бумага, – протянул просветлённый шуршащий лист. – Пиши своему покровителю благодарность за приют и гостеприимство. Обещай заплатить щедро. И слово своё, как сумеешь, первым делом исполни.

Серафим немым будто сделался, молчал. А сказать-то надобно было, что в письме он не больно уверен. Но просветлённый долго ответа ждать не хотел, сам распоряжался:

– Коли сам не умеешь, я за тебя писать стану. А ты времени попусту не трать, собирайся.

Серафим не перечил. Худо-бедно наговорил для Коротая письмо. Хотел для Оленки словечко-другое прибавить, да раздумал. И так поймёт. Завязал ещё утром собранный узел и пошёл за просветлённым.

Добрые воспоминания придали сил. Собрав выбранные амулеты и склянки в мешок, направился Серафим в город. Чинить, врачевать, утешать – много в чём он мастер, многое может поправить. Жаль только не всё Серафиму по силам. Есть то, над чем Серафим больше всего желал бы верх иметь, да будто не по нему задачка та.

Глава 11. Ночной переполох

Задача оказалась сложнее, чем представлялось в начале. Леся всё так же сидела на кровати, привалившись боком к скрученной перине, и без конца вспоминала окна, двери, шкафы. Состояние напоминало забытьё. Леся бродила по кругу мыслей, как по дремучему лесу, и не находила выхода.

– Обед, – негромко, но настойчиво позвал из-за занавеси Матвей. Лесе подумалось, что уже не в первый раз.

Очухавшись, она ощутила неприятную пустоту в животе, болезненное онемение и покалывание в левом боку, на котором лежала без движения бог весть сколько часов.

– Сейчас, – вяло отозвалась она. Тень за занавеской бесшумно исчезла.

Нельзя было прятаться вечно. Леся оттёрла следы высохших слёз, как сумела, пригладила волосы, оправила платье и вышла в зал.

Четвёрка сидела за длинным, ещё недавно пустовавшим, столом. Теперь на нём стояло несколько блюд с кушаньями, от которых тонкими струйками тянулся вверх пар. Заметив Лесю, Кама вскочил, но Матвей положил ему на плечо руку и заставил опуститься обратно. Кама послушался. Леся отвела взгляд. Не хотелось никого видеть и ни с кем говорить.

Пустующая фарфоровая тарелка с широким цветочным узором по краю подсказала, куда сесть. Леся устроилась на скамье. Вера, сидевшая по левую руку, с шумом хлебала суп, жадно заедая ржаным хлебом. Через стол, остановив неподвижный взгляд на своей еде, сидел Кама. Наискосок – погружённый в мысли Матвей, что, впрочем, не мешало ему расправляться с кашей. Катарину не было видно из-за Малышки. Может, и к лучшему. Неизвестно, как подействовал бы сейчас на Лесю её надменный вид.

Взяв со стола серебряную ложку, Леся покрутила её, рассматривая. Красивая, блестящая, с вязью на ручке и шишечкой на конце. Видеть подобные Лесе не доводилось. У них дома все ложки деревянные. Папенька, конечно, возвращаясь с заработков, каждый раз привозил что-нибудь любопытное: неновых куколок с фарфоровыми лицами, украшенные камешками гребни для маменьки, в прошлом году привёз Лесе салоп. Простенький, а всё такой накидки с рукавами почти ни у кого в школе не было. Парочка фаянсовых тарелок, очень похожих на фарфоровые, в доме тоже имелась, а вот серебряные ложки, пожалуй, были бы слишком роскошным подарком.

Насмотревшись, Леся принялась за еду. Где сытость – там сила. А где сила, там и придумать что-нибудь можно. Вкуснее и разнообразнее ела Леся разве что на праздниках. Уха, печёная гречневая каша с яйцами и грибами, пирог с капустой, чай с баранками и земляничным вареньем.

Обед Леся заканчивала последней. Обитатели башни оставили на столе грязную посуду и разбрелись кто куда, не обменявшись ни словом. Леся задумалась, всегда ли у них так или её появление всех рассорило. Впрочем, что об этом думать, раз она собралась бежать. Решила, что выберется из злополучной башни, будь она хоть трижды заколдована. План складывался такой: ещё раз осмотреть верхний и нижний залы, непременно исследовать сад. Надеяться на скорое вызволение не приходилось, поэтому нужно было как-то переправить маменьке письмо с объяснением. С этого Леся и начала.

Конечно, в качестве советчика Леся предпочла бы Матвея, но его занавеска была задёрнута, и Леся уже знала, что это значит. Кама наверняка согласился бы помочь, но после разговора в саду Леся стала его избегать. Оставались девочки. Выбирая между ледяной Катариной и огрызающейся Верой, Леся остановилась на последней.

– Я хочу отправить домой письмо, – обратилась к Малышке Леся.

Вера копалась в своём уголке, перекладывая книги с сундука на кровать, что-то выискивая и будто не замечала, что с ней говорят. «Довольно игр», – подумала Леся и продолжила немного громче:

– Как это сделать?

– При помощи шара, само собой, – не поворачиваясь, пробурчала Вера.

Ответ пошатнул Лесину решимость. Если она возьмёт в руки шар, ей придётся учиться хотя бы такой малости, как отправка письма. И, надо думать, Матвей и все остальные посчитают, что Леся сделала выбор в пользу колдовства. А пока она избегает шара, можно надеяться, что за свою её не примут и однажды отпустят. Леся не верила, что башня закрылась сама.

– Я не знаю, как это сделать, а оправить нужно срочно, – сделала новую попытку Леся.

Вера распрямилась и на мгновение застыла. После завела руку за спину и раскрыла ладонь:

– Давай сюда, – Малышка так и не повернулась. Видом и голосом она выказывала сильнейшее неудовольствие.

– Я пока не написала, – немного растерялась Леся и сразу пожалела о своих словах. Ещё до того, как Вера повернулась, Леся ощутила вспенившуюся в девочке ненависть. Как только тщедушная фигурка Малышки вмещала столько злобы? Лицо потемнело, рот некрасиво исказился – Вера походила на затравленного хищного зверька, готового атаковать, пусть это стоит ему жизни.

– Не ерепенься, Мизинец, ты. Случай не тот, – подоспел на помощь Кама и быстро отвёл Лесю подальше, осторожно придерживая за локоть.

Буря так и не разразилась. Малышка что-то недовольно и достаточно громко бубнила, упоминая временами и Каму, и Лесю, но на том всё и закончилось.

– Извини, вышло так что, – сказал Кама, указывая на лавку возле опустевшего обеденного стола. Леся не заметила, кто и когда убрал посуду.

Леся присела, Кама устроился напротив и продолжил:

– О семье разговоры Мизинец не любит очень. О доме говори с ней меньше ты. Дома своего нет, семьи нет тоже у неё.

Леся взглянула туда, откуда слышалось недовольное Малышкино сопение и шумное перелистывание страниц. Сердце сдавила жалость: вот причина озлобленности.

– Не обижайся, прошу, – добавил Кама, запнувшись на последнем слове.

– Я сама виновата, не надо было к ней подходить…

– Не о Вере сказал я, – произнёс Кама, и голос его дрогнул. – Злится на всё она, не угадаешь с ней. Обижалась не хочу, в башню позвал тебя что. Думал ведь, легко будет тебе, весёлая ты… – Кама беспокойно пробежал взглядом по лицу Леси и добавил, – обычно.

Леся ощутила очередной приступ удушья, предшествующий слезам, но подавила его, сосредоточившись на сказанном.

– Ты не звал, я сама пришла.

Кама сокрушённо помотал головой.

– Пришла ты, потому что хотел я так. Ученика выбирать время моё пришло. Выбрал тебя я, и здесь ты.

Хоть Лесе сложно было поверить, по словам Камы, выходило, что это он подстроил её злоключения. Волосы не сами по себе лезли в лицо обидчивой Настьке, а для того, чтобы выгнать Лесю с занятый в час, когда у башни почти никого не бывает. Кама давно следил за Лесей и знал, что она всегда возвращается домой через площадь. Тогда он и подкинул шар. И мостовую осколками усыпал. Только стёкла были ненастоящие – наколдованные, и пропали через несколько часов. Колокольчик над дверью – тоже его рук, а вернее, головы работа. Кама «повесил» его из чистого озорства, посмотреть, попробует ли Леся дотянуться.

Оказалось, просветлённые, а точнее, ученики просветлённых, кем и являлись обитатели башни, могли бестелесно перемещаться далеко за пределы стен. А единственное колдовство, которое не пропадает, – умение передвигать предметы.