Карина Китова – За запертой дверью (страница 8)

– Открой, Олесия, – Матвей указал на дверь с вырезанными на выпуклых вставках звёздами. – Поймёшь.

– Леся, – не задумываясь, поправила Леся. Она внимательно изучала тонко вырезанный по дереву рисунок неба и не могла оторваться.

Кама стоял за спиной и шипел как кот, которому отдавили хвост:

– Подарок это мой был. Но Большой ведь Большой у нас. На себя берёт всегда всё он.

Леся взглянула на Матвея. Он оставался спокоен, словно сказанное его не касалось. Матвей не смотрел на Лесю, его взгляд был направлен на дверь и будто куда-то за неё. Полуулыбка, тронувшая уголки губ, послужила Лесе знаком. Леся сделала шаг к двери, крепко обхватила изогнутую ручку и потянула вниз и на себя.

Холодный порыв воздуха должен был ударить в грудь, а вид на Имтум с высоты захватить дух. Но вместо имтумской площади перед Лесей предстала степь с мерно качающимися на ветру редкими колосками диких трав и дальние горы, загораживающие красную полосу рассвета.

– Входи, – подсказал Матвей. – Мы подождём.

Очарованная видом, Леся перешагнула через порог. Как только она оказалась внутри, солнце резво вскарабкалось на небо и принялось щедро разливать живительное тепло. Степь поросла густой сочной травой и деревьями с богатыми кронами. Ещё через несколько шагов их зелёные ветви, как в шали, укутались в белый цветочный покров – яблони зацвели. Леся шла по саду и сча́стливо улыбалась, прислушиваясь к щебету недавно проснувшихся птиц. Вскоре она заметила, что изменилась сама: серый салоп и синее школьное платье превратились в лёгкий светлый наряд, распущенные волосы заплелись в косу, лоскутная сумка стала корзинкой с цветами.

Леся обернулась. В дверном проёме по-прежнему стояли Матвей и Кама. Матвей смотрел одобряюще, Кама лучился радостью. Леся улыбнулась в ответ. Колдовство, без сомнения, колдовство. Она ошиблась. Просветлённые живы. Только почему они так молоды?

Нагулявшись по саду, Леся вернулась в зал. Платье, сумка и волосы сразу стали прежними. Леся повернулась, но чудесная дверь уже была закрыта.

– Что там? – спросила Леся, указывая на соседнюю.

– Обо всём по порядку, – сказал Матвей.

– Значит, вы просветлённые? – спросила Леся, ругая себя за глупость, ведь и так ясно.

– И да. И нет, – ответил Матвей.

Кама вытащил шар, прикрыл на мгновение глаза, и рисунок на его лице будто втянулся в кожу, зато голову украсил венок из ромашек. От удивления Леся приоткрыла рот. Заметив это, Кама белозубо улыбнулся.

– Теперь, Указательный, с нами будешь ты, – радостно произнёс он.

Леся заволновалась:

– Что ты хочешь сказать?

– Он хочет сказать, – влезла в разговор Малышка, – что теперь ты одна из нас. А по его теории Пятерни ты – Указательный палец.

– Пятерни, – бессмысленно повторила Леся звучное слово. Она не переставала поражаться нашедшему на неё тупоумию.

– Верно, нас пятеро, – пояснил Матвей. – Катарина, покажись уже, – обратился он к кому-то, глядя в противоположный конец зала.

Бордовая бархатная занавеска в среднем простенке отдёрнулась, пропуская в зал даму. Очень молодую, но всё-таки даму, здесь Леся ошибиться не могла. Строгая осанка, надменное выражение лица, богатое платье тёмного фиолетового цвета и мелкой бежевой вышивкой на рукавах, забранные наверх волосы с ниспадающими у висков туго закрученными локонами. Девушка слегка двинула уголком рта, изображая улыбку.

– Достаточно? – спросила незнакомка. На Лесю она даже не взглянула, говорила исключительно с Матвеем.

– Достаточно, – кивнул Матвей, и девушка скрылась за портьерой.

Леся приросла к полу. Избыток событий мешал соображать, и приходилось подхлёстывать себя, чтобы мыслить быстрее. Итак, башня заколдована и может меняться. Людей в ней вместе с Лесей пятеро. Своеобразный Кама дал им имена по названию пальцев руки. Девочки не горят желанием общаться и, кажется, предпочли бы, чтобы Леси здесь не было. Матвей бесподобен. Если судить по тому, что сотворил Кама, все эти люди – просветлённые. Но почему они считают, что Леся должна остаться с ними?

Дышать стало трудно. Нужно было остудить голову. На воздух, на холодный осенний воздух!

– Мне нужно выйти, – прошептала Леся и пошла к галерее, ведущей на лестницу.

– Отсюда нельзя выйти, – раздался из-за портьеры голос Катарины. – Пора сказать об этом.

– Не надо, Кат, – мягко оборвал Матвей.

Леся не стала ждать окончания разговора, проскользнула в галерею, и, не помня себя, уже бежала вниз по каменным ступеням в кромешной тьме. Одной рукой скользила по шершавой стене, другой крепко сжимала ручку сумки. Голова немного кружилась от волнения, темноты и быстрого бега. Но ни страх запнуться, ни недомогание не могли остановить Лесю. Она слышала, как спорят наверху голоса. «Дальше, дальше от них», – твердила Леся в такт собственным шагам.

Лестница никак не кончалась. Лесе стало казаться, что она заколдована. Что, если башня превратила спуск в лабиринт? Слуху стали мерещиться шорохи и протяжные вздохи. Но стоило ноге нащупать каменную плиту без выступа, как наваждение спало, и осталась только темнота. Поругав себя за маодушие, Леся выставила руки вперёд и осторожно пошла по прямой, рассчитывая наткнуться на дверь.

Направление оказалось верным: пальцы коснулись деревянной поверхности, и на душе потеплело. Леся обшарила шов между створками в поисках засова, но ничего не нашла. Потом поводила руками, ища ручку. Её тоже не обнаружила. Разозлившись, Леся раз и другой толкнула дверь, хотя прекрасно помнила, что створки раскрываются внутрь. Дверь, как вчера, издала безразличный звук и смолкла. Лесю затрясло в ознобе: её не выпустят отсюда.

Увлечённая борьбой с дверьми, она не увидела появившийся у потолка огонёк, который, повторяя контур стен, плавно спустился и теперь трепетал у неё за спиной. Заметив, наконец, что стало светлее, Леся обернулась. Кама со свечой в руке сидел на нижней ступени и молча взирал на Лесины попытки пробить себе путь наружу. Прежняя весёлость расписного сменилась каким-то скорбным выражением. Хотя, наверное, так казалось из-за резких теней.

Леся подошла немного ближе и приказала дрожащим голосом:

– Выпусти меня немедля! Меня ждут в школе и дома. Если так нужно, я вернусь позже. А сейчас я хочу уйти. Я уже отдала вам шар. Выпусти меня, – Кама не торопился отвечать. – Разве я многого прошу? – почти всхлипнула Леся, чувствуя, что теряет самообладание.

– Невозможное просишь ты, – грустно ответил Кама.

– Я что, пленница? – голос вовсю звенел приближающимися рыданиями.

– Не ты только, Указательный. Пленники все мы. Наверх идём, темно очень, бывать не люблю здесь.

Кама встал и не спеша начал подниматься по ведущим вдоль стены ступеням. Леся беспомощно оглянулась на дверь без петель и ручек и, не позволяя отчаянию взять верх, покорно поплелась следом за огоньком, сулившим надежду.

Глава 8. Оплошность

Огонёк свечи плохо разгонял сырую утреннюю хмарь. Угрюмо сидел Серафим за столом, передвигая с края на край чернильницу и прозрачную песочницу. Сетовал, что в свой час не додумались они с братьями по всей башне дневной свет сотворить. Темны дни у падальника. Со светом бы другое дело было. А ведь как ладно Николай догадался игрушку деревянную смастерить. Хочешь колдовство какое на башню наслать, и не надобно боле все залы и комнатушки обходить, во все углы заглядывать. Башня-то вот она, перед глазами: как пожелаешь, так и вертай. Серафим осторожно покрутил нижний ярус стоявшей на столе деревянной башни. Жаль, со светом упустили, а теперь не пишется Серафиму. В потёмках-то. Зато думается как лихо. Надо – не надо, скачут мысли, тревожат старое сердце.

Ученичество своё Серафим нескладно начал. Как дело до испытания дошло, дух потерял.

Оно же как было. Большое испытание назначили на последний день уборки урожая, аккурат перед праздником. Поднялся Серафим в то утро ранёхонько, глаз ночью всё равно сомкнуть не сумел. С боку на бок ворочался, как только мозолей не натёр. Коротай, добрая душа, проводить пришёл: благословил и крестом осенил не хуже родного батюшки. На том и попрощались. А в сенях уж Оленка дожидалась. Тоже, поди, не спала. Ни слова не сказала, поцеловала украдкой – и в дом. Серафима будто кипятком ошпарило, а задерживаться всё же не стал, дальше пошёл. Будет время любовию маяться, а покамест не до того ему.

 Как вышел Серафим на улицу, развернулась у него душа морозному ветру навстречу. Деньки хоть и тёплые стояли, гнал уж ветер издалека запах первого снега – не спутаешь его. И так Серафиму радостно сделалось. Осень щёки холодит, за нос щиплет, поцелуй в груди сердце жжёт, а тело крепкое, сильное, работы просит. Эх, и хорошо жить!

Только к башне пылу у Серафима поубавилось. Высоченная она, навроде колокольни, маковкой своей в небо упирается, и что там за облаками не разглядишь. Двери у башни настежь, а внутри черно и свечи горят. Подумалось даже, не отвернуть ли от задуманного. Только совестно Серафиму стало: что это он поджилками затряс? Башня-то по виду на храм Божий похожа, а потому пугаться её нечего. В такой, поди, и Господь рядом окажется, подскажет, что и как.

Вошёл Серафим вовнутрь, а там красота. Зал большущий, круглый, как блюдо, всюду свечи в подсвечниках золочёных, человека не ниже, на пустых стенах тени плясали, как звери заколдованные. Юноши промеж подсвечников стояли, всё больше по одному. А просветлённые вместе все на каменной лестнице ждали и зорко на юношей поглядывали.