Карина Китова – За запертой дверью (страница 6)
«Как ты мог! – злилась Леся. – Только испортил всё. А исправлять теперь мне, выходит. Вот почему тебя вышвырнули в окно, ты такой никому не нужен!» Слёзы обиды готовились вскипеть на глазах, но Леся одёрнула себя: «Некогда плакать. Может, маменька права, и просветлённые вернутся, пусть тогда исправляют, что натворил их шар. А вдруг они уже там? Как Азик говорил, “откуда тогда исчезающий город?” Вот я проверю откуда. Буду стучать, пока не откроют».
Дожидаться маменькиного пробуждения Леся не стала. Закуталась в салоп и уверенно зашагала навстречу злополучной башне. Выдувала ртом облачка пара и представляла себя огнедышащим змеем, очень злым змеем. Колонна, обычно заметная издалека, этим утром пряталась в тумане, словно боялась надвигающейся грозы.
Площадь перед башней оказалась совершенно пустой. Что, в общем-то, не было редкостью в любое время дня. Никто не говорил об этом, но имтумцы побаивались колдовского строения и старались реже оказываться рядом. Слишком много тайн хранила в себе Колонна.
Леся шла по мостовой и отчётливо слышала звук собственных шагов. Какое-то время туман-заговорщик пытался прикрыть собой каменную знакомую, но чем ближе подходила Леся, тем прозрачнее он становился. Ещё у скамеек Лесе показалось, что там, где должен быть вход, появилось тёмное пятно. Несмотря на сырость и утреннюю прохладу, Лесю бросило в жар: Колонна встречала её.
Сбитая с толку, Леся остановилась и вгляделась. Гладкие стены и высокий стрельчатый свод ничуть не изменились. Пропал висевший над входом колокольчик, но сейчас Лесю занимали только распахнутые внутрь двери и темнота в глубине. Леся сделала несколько долгих вдохов, плотнее прижала сумку и направилась в рот каменного чудища. Хотела поторговаться с просветлёнными – нечего трястись у порога.
Нутро башни оказалось хмурым, просторным и величественным. Открытая дверь, через которую вошла Леся, служила единственным источником света. Ни окон, ни свечей, ни мерцающих колдовских знаков не было в помине. Только огромный пустой зал с уходящими ввысь стенами. Впрочем, рука просветлённых чувствовалась: чахлый предутренний свет ложился на пол ярким мозаичным узором, как если бы полуденное летнее солнце осветило ажурное окно. Снаружи этого видно не было. Озадаченная Леся стояла и изучала каменный пол с выписанным светом рисунком.
– Уже заходи. Стоять сколько можно? – поторопил её донёсшийся сверху голос.
Сердце в груди застучало быстрее. Боясь поднять голову, Леся сделала несколько неуверенных шагов.
– Дело другое это, – хохотнул голос. – Лестница перед тобой прямо. По ней иди, ждать наверху буду.
Леся постаралась совладать с собой, выпрямила спину и быстро прошла в дальний конец зала. Там начиналась гигантская круговая лестница, бегущая вдоль стен каменными ступенями без перил и уводящая вверх в непроглядную тьму. Можно было только догадываться, где заканчивалась необъятная спираль.
Поднимаясь, Леся держалась ближе к стене и для верности скользила по ней пальцами. С каждой ступенью в Лесе крепло сомнение. По голосу позвавший её человек молод, а просветлённые, если они ещё живы, должны быть старцами. Звук сомкнувшихся внизу створок заставил Лесю вздрогнуть. Дверь закрылась, и башня наполнилась темнотой. Теперь Леся заметила второй источник света. Слабый, едва освещавший подъём, он шёл из арки, венчавшей лестницу.
– Встретим положено как, давайте, – донёсся из арки приглушённый голос.
«Так их здесь много!» – поразилась Леся.
Глава 6. Просветлённые
Много сундуков стояло в кладовой, не сразу сосчитаешь. Но Серафим прислушался и безошибочно нашёл тот, за которым пищит мышь. Довольный собственной сноровкой, Серафим вытащил из-за сундука ловушку – деревянный ящичек с отверстиями. Давно бы можно проход хвостатым закрыть, да только вовремя не потрудился Серафим, а теперь радовался, когда находил в мышеловке маленькую гостью. Большого вреда нет, а всё не одинок Серафим, навещают его.
Открыв дверцу, Серафим ухватил зверька за хвост и вынул из ящика. Мышка извивалась, пищала, пучила от страха глаза – откуда ей знать, что не сделается ничего. Полюбуется Серафим, да отпустит.
Серафим задумался, до чего странно случай жертву выбирает. Чья вина, что этот, а никакой другой, зверёк оказался в мышеловке? И виновны ли тогда просветлённые, ежели случай, а не они, определяет, кто окажется в построенной ими ловушке? Опять же дурного ничего не будет с теми, кто попался. Отпустить только нельзя, как эту кроху. Но так ведь у каждого свой крест. От своего Серафим не отказался.
Недолго думая, Серафим вынес мышь в поле и, такие, видно, выдались деньки, вспомнил о поле другом.
Когда город ещё не разросся, со всех сторон окружала башню просветлённых непаханая земля. С одного только бока лес в бескрайний луг вторгался. А так, куда ни глянь, колышущиеся на ветру пожелтевшие травы да потемневшие головки цветов. А посередь дорога. Вот по этой дороге и шли Серафим с Оленкой. Оленка сетовала, что напрасно Серафим раньше не приехал, уж больно хорошо здесь летом, а теперь поздно, только следующего лета и ждать, а до него далеко. Серафим живо вообразил заставленные угощением свадебные столы, которые в будущем году велит выставить прямо здесь, среди трав, дабы Оленку порадовать. Дело-то с просветлёнными недурно шло, да и Оленка его вниманием не обижала.
В день, о котором в открытке говорилось, весь город на площади собрался. Тут тебе и желающие стать учениками, и зеваки, и немногочисленное начальство (многочисленным Имтум тогда ещё не обзавёлся). Серафим тогда припозднился чуток. Не сумел в первые ряды пробиться, но не растерялся. Заплатил продавцу кваса и на бочку его, что на телеге стояла, взобрался, дабы хорошенько колдунов разглядеть.
Как время подошло, вышли просветлённые из высоких дверей, и сразу толпа криком восторженным ахнула. «Точно царскую семью встречают», – подумал Серафим. А царственность в просветлённых была. Аккуратно причёсанные, с подстриженными бородами, в ладно сшитой одёжке. Золота и каменьев Серафим не разглядел, но по всему видно, что за наряды дорого уплачено. А стать-то, стать какая.
Один из просветлённых говорить взялся. Чернявый такой; кафтан на нём занятный был. Лиловый, тонкий, без рукавов, пуговиц и тесёмок нет, зато до пят. Так вот, как этот чернявый заговорил, на всю площадь его слышно стало. Голоса поутихли; почихивает, покашливать кто, а меж собой ни словечка – внемлют все.
Говорил кудесник недолго. Сказал лишь, что с сего дня поутру будут выходить просветлённые из башни и расспрашивать пришедших юношей. О чём, не сказал, это, видать, каждый сам узнать должен. Кто понравится, тем испытание назначат, а остальные могут домой возвращаться. В груди у Серафима тесно сделалось – а ну как недостоин окажется, вот сраму-то. Но предаваться слабостям и пустым думам Серафим не любил. Отогнал от себя боязнь и к Коротаю вернулся радостный, воображая, как так же будет являться пред народом.
Только в первую седмицу пробиться к просветлённым не вышло. Серафим бы сумел, да торопился не особо: предчувствие его терзало нехорошее. Приходил по утрам к башне, на просветлённых глядел, на юношей, что с ними разговор вели, а после к Коротаю возвращался.
Да только не всё же от страха своего зайцем бегать. И до Серафима черёд дошёл. Обратился к нему не тот чернявый, что улыбался много и говорил ладно, другой. Взгляд суровый, сухой, соломенная борода клином, сединой поблёскивает, а голос звучный, гулкий, эхом до самого сердца докатывается.
Вопросы просветлённый задавал разные: кто таков и откуда приехал, какому ремеслу обучен, много ли умеет, читать-писать знает ли как. Серафим не в шутку взволновался, но обманывать не посмел. Какого рода-племени сказал, как о просветлённых узнал, поведал, из ремёсел назвал скорняжничество, да что обувку маленько шить обучился, упомянул, что на земле работник хороший, а вот с грамотностью беда. Сколько Серафим в просветлённого не вглядывался, ничего по его лицу прочитать не сумел. А как просветлённый последний вопрос задал, Серафима аж оторопь взяла. Что бы, мол, Серафим сделал, кабы Богу уподобился. Негоже это себя с Создателем сравнивать, только куда денешься, коли отвечать просят. «Ежели б я Богу мог уподобиться, то от воли Его не отступил». На том и закончили. Велел просветлённый ещё раз приходить, когда день большого испытания назначат.
Серафим тогда и не помнил, как до Коротаева дома дошёл. То радость его обуревала, то страх ледяной рукой за душу хватал. Справится ли, сумеет?
Серафим поймал себя на том, что стоит у окна, смотрит вдаль и улыбается. Солнце медленно выползало на небо, и пора было писать наставления для последователей. Уж коли решился память о себе оставить, нечего отступать да лени предаваться.
Глава 7. Жильцы с приветом
Отступать было некуда. Низ лестницы тонул в темноте, и только арка наверху приветливо светилась. Леся остановилась и осторожно посмотрела вниз. Лишённый света зал вместе с очертаниями потерял и очарование. Осталось лишь прежнее величие: зал казался бездонным и пугающим. Смелость, и без того изменявшая Лесе, окончательно исчезла. Хотелось бежать прочь. Но далеко ли убежишь по такой дороге?