Карина Китова – За запертой дверью (страница 5)

На третий день Оленка сама с Серафимом заговорила. Позвала до башни прогуляться. Уж до чего Серафим удивился такой смелости, но виду не подал, согласился. Поначалу говорил мало, осторожничал. Понять хотел, что это Оленка вдруг к нему переменилась. А Оленка только и знала, что вопросы задавать. О просветлённых спрашивала, много ли Серафиму известно, правда ль, что в ученики к ним попасть желает, и отчего решил, будто выйдет у него.

О просветлённых Серафим знал немного. С Коротаем разговоры вести некогда было. Покуда за работой, только и знай, что кожу сшивай, да подмётки подбивай. А вечерами Коротай к семье в комнаты удалялся. Серафим же оставался, где был, – трудиться и отдыхать одно место дали. Так что приходилось Серафиму ухо востро держать, слушать, о чём люди говорят. А более этих разговоров не ведал.

Оленка как с вопросами закончила, сама рассказывать взялась. Сказывала, что башня колдунами давно выстроена, не одно столетие как. Сколько уж там просветлённых за это время было, никто не припомнит. Последние же мудрецы прожили долго, а как почуяли, что конец приходит, набрали учеников и ушли. А ученики те десятка два-три всего в башне просидели, и вон опять юношей созывают. Зачем – никто не знает. Долог век у просветлённых, рано бы им башню покидать.

А так раз в месяц выходят колдуны на площадь и всех желающих слушают. Болезни, посевы, ремёсла – всё просветлённым подчиняется. Потому, как колдуны в башню возвращаются, начинаются в Имтуме чудеса: хворые выздоравливают, дела налаживаются, деревья плодоносят. Но приходить к просветлённым нужно не с пустыми руками. Кто одежду, еду приносит, а кто важное что загадать хочет – драгоценности несёт. Из разных уголков к просветлённым народ съезжается. Говаривают, в башне за столетия столько добра скопилось – в государевой казне столько нет.

Серафим слушал, и сердце в груди ходуном ходило. От предчувствия раздольной жизни ли или от Оленкиного голоса. Она, как говорить кончила, обожгла Серафима синими глазами и рассмеялась:

– Ты как просветлённым сделаешься, меня вспомни. Разреши хоть взглянуть на богатства те. Уж больно любопытно.

Вона как, значит. Только тем Серафим Оленкино расположение и заслужил, что в ученики метит. Пусть пока так, после и по-иному пойти может.

В тот день Серафим и решил во что бы то ни стало просветлённым сделаться. А как войдёт в башню, Оленку посватает. Пусть себе хозяйкой по башне ходит. Такая царица и государевой, и любой другой казны достойна.

Счастливые то были дни, полные волнующих душу чаяний. Улыбался Серафим, покуда в тарелку крапивные щи наливал, к позднему обеду готовился.

Глава 5. Голос в темноте

Волнение разлилось, как выплеснутая из таза вода, стоило Лесе заметить свет в окнах. Маменька была дома – ох, попадёт. Леся осмотрела порванную сумку, сунула шар поглубже в уцелевший угол, пригладила растрепавшиеся волосы и поднялась на крыльцо. Задержалась перед дверью, потеребила косичку за левым ухом и осторожно вошла.

Леся ожидала вопросов. Можно было не сомневаться, молва успела разнести новость о постыдном побеге из хора. Сквозняк, проскользнувший в дом вместе с Лесей, потревожил мелкие кудряшки у маменькиной шеи, словно шепнул: «Она здесь». Но маменька даже не шелохнулась, продолжила молча выгребать золу из печи. Дурные предчувствия зашевелились у Леси в душе.

– Письмо от папеньки? – выпалила Леся ту, что беспокоила больше других.

Маменька обернулась. Рукава платья закатаны, на переднике пятна сажи, светлая волнистая прядь выбилась из-под платка и заслонила глаза, на лице – след печали.

– Писем не было.

Леся опустила напряжённые плечи. Значит, с папенькой всё хорошо. Что тогда? Маменька заговорила, не дожидаясь дальнейших расспросов:

– Слышала вести о Кимли? – Леся помотала головой. – Там каменный град. Снова. Второй за месяц.

– И что? – спросила Леся. Новости не касались их семьи, и радость перевесила чувство сопереживания, которое взращивала в Лесе маменька.

– Как не поймёшь? – в уставшем голосе зазвучало недовольство. – Люди страдают. Остаются без крова, теряют всё, что имели. Чудом никто не погиб. У Соломеи Егоровны родные до смерти перепугались прошлый раз. Глыба поломала крышу, и ладно в соседний огород угодила. А ты говоришь «и что?».

Леся виновато переступила с ноги на ногу. Конечно, к Соломее Егоровне любви Леся не питала, да и маменька тоже. Но как можно забыть о сочувствии, когда люди остаются без домов. И это осенью на северном-то побережье.

– Однажды тучи придут к нам, – самой себе сказала маменька. – Пора бы просветлённым вернуться.

Леся вздрогнула. Выходит, маменька верила, что просветлённые ещё придут? Может быть, рассказать ей о шаре – вдруг это знак? Леся несколько раз открыла и закрыла рот, как вытащенная из воды рыба, но заговорить так и не решилась. Маменька, судя по всему, разговаривать тоже была не намерена. Леся ушла в свою комнату. Новости о Кимли наверняка наполнили город, и никто о Лесе не вспомнил, а, значит, неприятности сегодня не грозят.

В комнатке жарко горела печь. Леся зажгла свечу и принялась выкладывать содержимое сумки. Шар припрятала на одной из полок среди деревянных и тканевых кукол, шкатулок и прочих мелочей. Шар вновь стал приятным на ощупь. Отогрелся, наверное. Но сейчас было не до него. Кукольное блюдце, служившее Тимоше кормушкой, пустовало. Насыпав горсть ягод, Леся поняла, что могла наколдовать ежевику и избежать неприятностей. И как не сообразила?

Ужин прошёл тихо, в напряжённой задумчивости. Леся перебирала в памяти события вечера, маменька думала о своём и часто едва заметно вздыхала. Закончив с посудой, Леся выучила уроки, наскоро зашила сумку и, утомлённая, повалилась на кровать. Шар просветления незримым призраком лежал на полке. Леся не видела его, но знала, что он там.

Переборов усталость, она поднялась на колени, доползла до спинки кровати и протянула руку за новообретённым сокровищем. Шар слабо поблёскивал в скудном свете, пробивавшемся из-за заслонки печи. Приятно-тяжёлый, слегка прохладный, как раз по руке. Лесе вспомнилась старая присказка: «Шар в руку попал – миру сердце отдал». Так говорили о богатых людях. Напоминали: нужно делиться тем, что имеешь, потому как удача приходит не случайно. От накатившего озарения Леся подпрыгнула. Кровать застонала, и Леся поторопилась слезть на пол, усидеть на месте сейчас всё равно бы не получилось.

– Тимоша, как же я сразу не поняла! – возбуждённо зашептала Леся, прохаживаясь перед клеткой со спящим звероптицем. – Сперва нужно было наколдовать что-нибудь для других, что-нибудь полезное, и уже потом для себя. А я… Присказка про шар, это ведь о просветлённых.

На время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи. Мысли разгорячёнными лошадьми проносились мимо, Леся старалась не спугнуть их. Побеспокоенный Тимоша ненадолго вытащил голову из-под крыла, убедился, что опасности нет, и снова уткнулся узкой мордочкой в перья. Заснуть звероптиц не успел, голос хозяйки вновь зашептал:

– Вот почему так произошло. Шар исполнил два моих желания, потом я пошла в лес, и там шар воплотил мои страхи. Но, Тимоша, если я сделаю что-нибудь полезное, шар же не рассердится. Я смогу колдовать, и со мной ничего не случится.

Когда рассуждения выстроились в ряд, Леся оживилась.

– Тимоша, давай я что-нибудь для тебя сделаю. Чего ты хочешь?

Тимоша вздрагивал и распушал перья, показывая, что не прочь натянуть одеяло до самых глаз и на боковую, чего и хозяйке желает. Но Леся не отступала.

– Давай, я тебе хвост поправлю, – предложила она.

Хвост Тимоша повредил несколько дней назад во время чистки. Обычно звероптиц зажимал каждое перо в пасти и протягивал через получившуюся щётку из зубов. В тот раз Тимоша сжал челюсти так сильно, что бо̀льшая часть перьев поломалась и выпала. Управлять полётом с тех пор стало почти невозможно, не то что приземляться на что-то у̀же стола.

Леся примостилась на краешке кровати, сжала шар покрепче и зажмурилась. Когда открыла глаза, Тимошин хвост удлинился и потолстел. При этом голова питомца покоилась под крылом. Тимоша ничего не почувствовал. В немой радости Леся тихонько попрыгала, стараясь не шуметь, поцеловала шар и вернула его на полку. Завтра Леся всё исправит: хор, школу. Только придётся пораньше встать, вдруг Тимошиного хвоста недостаточно и нужно наколдовать что-нибудь ещё. С радостными мыслями Леся забралась под одеяло и закрыла глаза, чтобы поскорее заснуть.

Утро началось лучше некуда. Ещё не рассвело, а Леся была на ногах. Первым делом проверила шар – он по-прежнему лежал на полке; вторым рассмотрела Тимошу – хвост оказался в полном порядке. Леся торопливо умылась холодной водой из кувшина, пригладила щёткой волосы, косичку заплетать не стала (шар уж точно надёжнее). После застелила постель и оделась – ничего не должно отвлекать от колдовства. Раздвинула шторки, впуская робкие первые лучи – предвестники дня. И радость мгновенно улетучилась.

На столе лежала тетрадь с обгрызенным уголком. Леся повертела её в руках. Обложка была прежней: немного потёртой, местами помятой. Колдовство не сработало. Леся присела, чтобы разглядеть пол. Скопившаяся под кроватью пыль, потемневшие половицы. Шар не действовал.