Карина Китова – Музей волшебств. Том 1 (страница 33)

Но думы быстро вернулись к пленнице. С ней нужно поговорить. Я только сейчас заметил, что даже в мыслях стараюсь не называть женщину по имени. Энши прав, я слишком большое значение придаю образам, виденным во снах.

Снова почувствовал, что злюсь, и обрадовался перемене. Чтобы победить, нужна ярость. Пока «красная энергия» не покинула меня, я встал и вышел из покоев энши. Учитель просил быть у себя, я использую это время, чтобы восстановить силы. Истощённому войску не помогут ни советчики, ни хитрость. А сейчас войско вовсе состояло из меня одного.

Глава 25. Допрос

Отец за мной так и не послал, что было дурным знаком: будет говорить со мной завтра на совете в окружении министров. От энши принесли весточку, что император разгневан, и мне стоит продумать, какие доводы я приведу для его успокоения.

Ночь перешла в час тишины. Ши Шунь-Фэн и Ти Хань-Я я давно отослал отдыхать. Мне самому следовало лечь, чтобы встать пораньше, поговорить со Старцовой и подумать о предстоящем свежей головой. Но всё важное рождается в ночи, а мне, как человеку, чьё родовое имя означало «тьма», ночь должна особенно благоволить. Я спустился на уровень Первого императора династии и постучал в ворота министерства наказаний.

Вылазка начиналась успешно. Поколебавшись, охрана всё-таки пустила, несмотря на запрет проходить в ночное время. Я прошёл к зданию для допросов, обычно пустовавшему. Син Ха-Лан — главный министр наказаний — предпочитал, чтобы грязная работа проводилась в городе, а не на горе Хэй-Чжу-Фэн.

Удерживаемый в руке фонарь осветил высокие серые стены прямоугольной комнаты, широкий стол для чиновника и его писаря, скамью для допрашиваемого и разложенные на ней верёвки, палки и колодки — иногда для допроса хватало устрашения. В дальнем углу стояла деревянная клетка для осуждённых. Ни скамьи, ни соломы, ни одеяла для холодных весенних ночей — только горшок в углу и невозможность вытянуться в полный рост. Старцова лежала, свернувшись, лицом к дальней стене.

— Фиолетта Старцова, я пришёл поговорить с тобой.

Она не повернулась, но мне показалось, что движение было, хотя мог обмануть слабый свет фонаря.

— Фиолетта Старцова, — снова позвал я. Заходить в камеру и выволакивать её не собирался: ни к чему устраивать шум ночью.

Пленница не реагировала. Я прислушался к дыханию, оно не было ровным и спокойным, как у спящих. Вдохи и выдохи контролировали, чтобы они оставались тихими. Я понял, что могу говорить.

— Ты находишься на горе Хэй-Чжу-Фэн — императорской горе, на которой располагаются дворцы всех императоров династии. Сейчас ты в здании министерства наказаний. Завтра сюда придёт главный министр Син Ха-Лан. Он может отвести тебя наверх, в Зал совета действующего императора Мо Шоо-Мин, где тебе дадут говорить. Или вниз, в город, где тебя заставят говорить пытками. Ни там, ни там дружеского отношения ждать не стоит. Ты пришла на земли Лунного двора, нарушила запрет на ношение священного цвета императора и подменила юйсян. Два из этих нарушений наказываются смертью. Но ты можешь ответить на мои вопросы сейчас, и я отправлю тебя домой, в твой мир.

Она повернулась и села, скрестив ноги и сверкнув глазами.

— То есть ты пришёл сказать, что ты мне как будто друг. И поэтому я должна выложить всё как на духу. Что же мешало тебе поговорить со мной сразу и отправить обратно, а не тащить сюда, если так обо мне волнуешься? Или тебе не терпелось принять ванну и одеться в чистое, чтобы предстать в облачении героя, как подобает?

Кровь закипела. Мне хотелось наказать её за дерзость, но я понимал, что нельзя. Пленница сидела на полу. Растрёпанная, сгорбленная и измученная. Её отгораживала от меня решётка, и всё-таки преимущество было на её стороне. Осознанно или нет, она использовала тактику, задействующую вспыльчивость врага. Я не славился буйным нравом, но ей удавалось выводить меня из себя. А человек, потерявший контроль над чувствами, теряет контроль над ситуацией. Нужно было быстро уровнять наши положения. Я сел перед решёткой в такую же позу и подождал, пока сердце утихомирится.

— Следи за словами, склочная дева, — предупредил я, после чего постарался говорить спокойно и по возможности правдиво. По наблюдениям энши за Алексеем Старцовым и по его рассказам, чужеземцы высоко ценят откровенность. — Отпустить тебя сразу означало бы занять твоё место на помосте. Крестьяне приняли тебя за демона, за восставший дух непокорной императрицы. Чтобы прекратить слухи, мне необходимо предъявить тебя совету и показать, что ты всего лишь женщина.

— Всего лишь женщина, — передразнила меня Старцова. — Сказал, будто плюнул.

Пришлось прикрыть глаза, чтобы справиться с одолевавшей меня «красной энергией».

— Но даже если объяснить, кто ты, вина твоя слишком велика, чтобы совет даровал тебе помилование.

Пленница фыркнула, выказывая пренебрежение к моим словам, но я всё-таки продолжил:

— Юйсян, которые взял Алексей Старцов, настолько важны, что ради них совет может забыть твои проступки. Ты должна рассказать мне, где они, и я договорюсь, чтобы тебя освободили.

Ничуть не смущаясь, Старцова встала на четвереньки и по-звериному подобралась к решётке. Снова села, теперь уже напротив, и направила на меня взгляд больших серых, как небо в пасмурный день, глаз.

— А кто ты такой, раз считаешь, что сможешь провернуть подобное?

Я заметил, что обозлённые, суровые черты стали разглаживаться. Ей было любопытно. Но вопрос я понял не до конца.

— Скажи иначе. Твоя речь сложна, — попросил я.

Она снова хмыкнула и произнесла:

— Почему ты решил, что сможешь договориться о моём спасении?

Я представился по всей форме, как представлялся чиновнику, — Старцову это не впечатлило.

— Хочешь сказать, твой папочка выгородит меня перед каким-то там советом и министром?

— Говори понятнее.

Старцова вздохнула и начала объяснять, помогая себе руками. Движения её были непривычно резкими и размашистыми, зато бледное лицо стало заметно живее. Я усмехнулся про себя: как легко она переходит от отчаяния к надежде.

— Да, — ответил я после разъяснений, — император прислушается ко мне, если я пообещаю вернуть юйсян. Но ты должна сказать, где они.

Пленница замолкла. Взгляд её потух, будто ушёл вглубь себя.

— Почему я должна доверять тебе? — спросила она, глядя на меня испытующе.

Мне вспомнилось, как спрашивал её о том же.

— Потому что больше некому, — повторил я её слова. Глаза женщины сузились, губы напряглись. Ответ не нравился. — Я сохранил тебе жизнь в первый раз, выкупил во второй — будет жаль, если мои труды пропадут.

Старцова пристально смотрела на меня из-за толстых прутьев, потемневших от частых прикосновений, немного наклоняла голову в одну и другую сторону. Я оставался неподвижен: женщина должна заговорить первой.

— Хорошо, — тихо произнесла она. — Повтори ещё раз, какие смертные грехи мне приписывают.

Я повторил, пояснив, как можно снять обвинение по каждому. Выслушав, пленница удовлетворённо кивнула.

— В общем, наша сделка сводится к тому, что я рассказываю тебе, где юй-сян, — она запнулась на незнакомом слове, — чтобы ты забрал их. Но, видишь ли, я не могу попасть обратно, у меня нет сумки.

— Она у меня.

На лице Старцовой друг за другом отразились растерянность, сомнение, потом решимость — её лицо выражало так много. Несложно было понять, что она чувствует, но проникнуть в её мысли мне не удавалось.

— Тогда почему ты не вернёшься в музей сам, раз у тебя на руках все карты? Ты там был, как открываются двери, знаешь.

Она пыталась говорить просто, но я слышал презрение. Я встал, чтобы напомнить о своём положении.

— Будь юйсян там, я бы нашёл их сразу, верно?

— Верно, — она тоже поднялась на ноги. Низкий потолок клетки оказался почти вровень с её макушкой, но пленницу это не сдерживало: в глазах полыхал азарт.

— Так где же они?

— Даже если я скажу тебе точный адрес, ты ведь не найдёшь, — то ли вопрос, то ли утверждение произнесла она.

Я задумался, пытаясь сообразить, что означает незнакомое слово.

— Они не в музее, — уточнил я.

— Не-ет, — довольно протянула Старцова.

Стало понятно, к чему она клонит. Хотела показать свою незаменимость, чтобы я не вздумал нарушить обещание и не оставил её здесь. Похоже, она не так глупа, как я считал.

— Тогда сейчас ты назовёшь мне место, а когда мы пересечём границу твоего мира — покажешь его.

— Я скажу, когда мы перейдём в мой мир, — пленница отпустила прутья и скрестила на груди руки.

— Ты сидишь в клетке, до границы миров далеко и у тебя нет камней перехода. Слова — единственное, что ты имеешь. И я готов им поверить.

Решимость упала с её лица, как завеса. Мне пришлось сдержать улыбку, чтобы не напугать ещё больше.

— Они в общаге у моей подруги, — неуверенно начала она.

— Что такое общага?

— Дом, где живёт много семей, каждый в своей комнате.

Я кивнул, чтобы она продолжала. Мне не нравились её слова: слишком неподходящее место для хранения опасного предмета.

— Почему они там?

Старцова молчала, и это мне также не нравилось. Но когда заговорила, я прочитал в её чертах страх, голос дрогнул:

— Потому что, помимо тебя, были другие желающие заполучить музей. А раз комната в общаге принадлежит не мне, искать там не будут.

— Мне нужно только моё, — скрытое в её словах обвинение угнетало.