Карина Китова – Музей волшебств. Том 1 (страница 32)

Ши Шунь-Фэн снова был прав, об этом я тоже думал.

— Мы будем везти её поочерёдно.

Ши Шунь-Фэн недовольно покачал головой.

— Мало того, что ты разозлишь императора, без дозволения перевозя преступницу по его дороге, так ещё хочешь опозорить его имя, разделив с пленницей лошадь на виду у всех. Не уверен, что у твоего наставника хватит красноречия уговорить императора простить и это.

Ответить мне было нечего. Я понимал, моё поведение похоже на юношеское упрямство, но другого решения не находилось. Бросить рискованный план, вернуться к отцу и просить прощения — почти уверен, что заслужу помилование, а вместе с ним позор и вечную немилость. Или довести задуманное до конца и восстановить своё имя. Ранее назначение командиром тысячи я получил не за родовое имя Мо, а за то, что действовал неожиданно.

— Я остаюсь, — завершил наш «совет» Ши Шунь-Фэн и вернулся к овощам и варёным яйцам, стоявшим на столе. — Буду заменять Ти Хань-Я вместо тебя. Дай мальчишке отдохнуть и поедем. И пусть Крылатый бог ночи продлит удачливость, что была у тебя прежде.

⠀

Дни дороги прошли почти в полном молчании. Останавливались, только чтобы восстановить силы, напоить и накормить животных. И всё же сойти с тракта пришлось дважды — поменять лошадей. Спали у дороги. Так, мы не тратили драгоценное время на лишние разъезды и отдыхали вместе, а не по очереди. На мой взгляд, в охране пленница не нуждалась, но на постоялом дворе оставлять её без присмотра непозволительно.

К женщине я старался не подходить даже во время остановок. Она постоянно пыталась заговорить со мной, я этого не хотел.

— Вы понимаете её? — не выдержал однажды Хань-Я. — Что она говорит?

— Ничего, что заслуживало бы ответа.

— Цяньшуай, хотя бы запретите ей смотреть на меня, — произнёс давно хранимую просьбу Хань-Я.

В отличие от Ши Шунь-Фэн, который относился к Старцовой, как к любому другому пленнику, Ти Хань-Я по-прежнему тяготился своей обязанностью. Когда приходил его черёд везти, он чуть ли не вздрагивал. Привязанная к луке седла и сидевшая задом наперёд пленница оказывалась лицом к седоку и, сдаётся мне, изводила юношу осуждающим взглядом.

— Завяжи ей глаза или не обращай внимания, — ответил я.

Ти Хань-Я совету не последовал. Похоже, он по-прежнему воспринимал женщину как императрицу Мо Яо и старался не оскорбить непокойный дух демона.

Сама Старцова жаловалась, что устала, и каждый раз спрашивала, куда и зачем мы едем, и как скоро там будем. Временами её голос наполнялся близкими слезами, но говорила она так зло, что я был уверен, окажись в её руках нож, попыталась бы вонзить его в меня. Пока мне удавалось не обращать на её слова внимания, но я понимал, близится час, когда придётся заговорить. И не смел торопить его.

Мне требовалось узнать про юйсян, которого в мешке не оказалось. Пригрозить, напугать, заставить сознаться, если не захочет открыть правду. Но запечатлевшийся в памяти миг, когда Старцова стояла на помосте, вырастал защитной стеной, к которой я не мог приблизиться. При нашей встрече в музее я не хотел портить созданную богами красоту, и только. Теперь же не мог смотреть на пленницу, не ощущая в душе непонятного чувства. И избегал. Не поворачивался на её зов, не говорил, не позволял себе думать.

⠀

Предвестник ночи окрасил облака красным, когда удалось различить чёрные черепицы крыш на императорской горе Хэй-Чжу-Фэн. Подходившие с боков дороги, как притоки, впадающие в Великую реку, всё плотнее прилегали к императорскому тракту. Близость дома заставила забыть о накопившейся усталости, а сгрудившиеся у ворот нижнего города повозки вынуждали гнать лошадей. На императорском тракте хватало поднятого знамени, чтобы миновать охранные посты, но через ворота столицы без проверки документов не проедешь. Нужно было успеть до ночи, пока высокие толстые ворота не отрежут нас от города.

— Куда вы везёте пленницу, цяньшуай Мо? — спросил меня военный, заполнявший таблички с именами прибывших в столицу, где должен был указать их местонахождение.

Первым на язык легла тюрьма в административном квартале, но вспомнив о её грязи и вони, я поморщился. Старцову нельзя оставлять рядом с ворами и другими преступниками, если мне предстоит договариваться с ней. По характеру преступления и происхождению она больше похожа на захваченного посла. Заключение на первом уровне горы Хэй-Чжу-Фэн будет приятнее для неё и удобнее для меня: проще вести разговоры вдали от любопытных.

— В квартал министерства наказаний.

Завершив необходимые процедуры, выехали на широкую дорогу, окружённую лавками и обсаженную ветвистыми кустами зимних акаций с серебристым налётом на тёмных листьях. Я вдыхал знакомые ароматы цветов и готовящихся на огне лепёшек и старался не думать, зачем я здесь. Хотелось сохранить нетронутым скребущие в душе воспоминания детства, пока не пришёл час большой битвы.

Но как бы я ни старался, забыться не получалось. Больше двух лет я управлял отрядом из двадцати пяти человек, ещё два — небольшим войском почти из сорока таких отрядов. Выучка требовала начать отдавать приказы.

— Ти Хань-Я, ты заберёшь сумку пленницы и сохранишь до тех пор, пока Ши Шунь-Фэн не придёт забрать её. Держи подальше от чужих глаз, сумку нельзя отдавать. Ши Шунь-Фэн, как поднимемся на уровень Первого императора династии, отвезёшь пленницу в министерство наказаний. Проследи, чтобы её поместили отдельно. Потом заберёшь у Ти Хань-Я сумку и привезёшь в мои покои. Я буду на уровне Третьего императора династии, найду энши.

Наверное, нужно было сказать что-то Старцовой, предупредить о том, что её ждёт, но у меня не нашлось слов. Измученная дорогой и редким сном, она казалась подавленной и всё-таки перебегала взглядом от здания к зданию, не потеряв к окружающему интерес. Её короткие волосы давно рассыпались, ветер набрасывал их на лицо, а связанные руки мешали поправить пряди. И вновь неприятно кольнуло внутри: всё это я уже видел; не здесь и не так, и как будто даже не с ней, но что-то очень похожее. Цокнул лошади, чтобы шла быстрее. Тревожность сейчас неуместна, сейчас нужно оставаться твёрдым.

Глава 24. Энши

Кроме отца, энши был единственным человеком, перед которым я мог стоять на коленях, не считая, что утратил гордость. Колени мои давно ломило, как и шею, державшую голову опущенной, а энши ещё не сказал всего, что хотел.

— Я думал, с тех пор как ты перестал быть мальчишкой, я могу отправляться на заслуженный покой. Мне не придётся больше оправдывать твои шалости перед отцом. И что ты сделал, повзрослев? Задал мне задачу, которую не разрешить? Ты называешь меня «энши» — духовным наставником. Моя старая голова не помнит, чтобы наставляла тебя в подобном. Что ты хочешь, чтобы я сказал императору? Сейчас он не обойдётся поркой, лишением еды или грязной работой, чтобы выбить из тебя глупость и спесь. Как я могу защитить тебя? И зачем, если любое наказание ты заслужил?

Энши остановился, и я осмелился произнести:

— Объясни ему, что я искал в музее достаточно, но других юйсян там не было. Она должна знать, где настоящие. Я выясню, где они, и верну двору. Её нельзя было казнить и нельзя было передавать в чужие руки: она не говорит на языке аньцзу. Я был обязан забрать её и доставить ко двору. Если бы слух о демоне распространился, люди могли обезуметь, и тогда потребовалась бы армия, чтобы не дать им расправиться с ней.

— Что я слышу? — энши остановился сбоку от меня. Я по-прежнему держал голову опущенной и неподвижной. — Ты выяснишь? Ты не узнал о юйсян притом что понимаешь её речь? Что же помешало тебе: разучился пользоваться языком или мечом?

Я почувствовал, как огонь побежал по телу. Из всех допущенных мною ошибок эта была самая серьёзная, и энши указал на неё немедля. Я должен был узнать о юйсян до того, как проехал ворота города, чтобы предъявить свою осведомлённость совету.

— Почему не отвечаешь? — худой рукой энши ощутимо шлёпнул меня по лбу, как делал много лет назад. Мне нечего было ему сказать. — Говори, если хочешь, чтобы я шёл к императору.

— Она... — я злился, что не мог подобрать слова, самому себе не мог объяснить произошедшее.

— Что она? Она всё-таки демон и заставила тебя онеметь?

— Её казнь напомнила мне картину...

Ещё один шлепок слабой болью отозвался в голове.

— Сколько раз я просил тебя не верить снам. Ткачиха снов Мэн-Чжи придумала их, чтобы ночь не казалась тёмной и безрадостной, а не для того, чтобы люди строили по ним свои судьбы. Так делают простолюдины, от незнания готовые верить всему.

— Я виноват.

Я пересчитывал стыки досок на полу, бросая и начиная заново, и ждал приговора первого отведённого мне суда. Энши тяжело и раздражённо дышал, ходил вокруг меня, будто оценивал, стою я хоть одного потраченного на меня дня. Когда его шаги отдалились, он, наконец, произнёс:

— Вечерний час император проводит в саду. Я постараюсь застать его. Но если я опоздаю, не призывай проклятья на мою голову, призывай их на свою. Будь у себя, чтобы тебя нашли, если император пожелает послать за тобой.

Как только энши вышел, я растянулся на полу, зная, что за мной не наблюдают. Как сильно я устал. Тяжесть принятых решений оказалась ощутимее, чем предполагалось.

«Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья — бессмертья, может быть, залог», — вспомнилось мне, и я улыбнулся. Если император не надумает приговорить меня собственным мечом сегодня же, в будущем мой поступок может быть упомянут в трактатах по военной тактике.