Карина Китова – Музей волшебств. Том 1 (страница 23)

Холков натянул извиняющуюся улыбку, расстегнул сумку и положил на стол обещанную газету с крупным заголовком и тремя столбцами текста, фигурно огибающими чью-то фотографию.

— Вы не подумайте, что я лезу в вашу жизнь, — сдержанно проговорил Холков, — но, Виолетта Сергеевна, чем ближе мы знакомимся, тем больше я за вас беспокоюсь. Вы по возрасту как моя старшая. У неё друзья, тусовки, поездки, наряды эти немыслимые. А вы как будто вынуждены быть взрослее, чем есть. И этот труд, — юрист простёр руку, указывая на зал, — своей дочери я бы такого не пожелал.

Я надолго закрыла глаза. Мы опять возвращались к извечному разговору о продаже музея. Как бы не выйти из себя и не сделать какую-нибудь глупость. Довольно на сегодня сюрпризов, довольно якобы жалеющих меня мужчин. Но сюрприз всё-таки показался в дверном проёме, и такому повороту я обрадовалась. За разговорами ни я, ни Холков не услышали шагов в коридоре. И вот тётя Надя с двумя «авоськами» уже тяжело шла по залу, распространяя запах праздничного стола.

— Фиолеттка, у тебя чего дверь не закрыта? — спросила она вместо приветствия.

— С Новым годом, тёть Надь, — ответила я.

— С Новым годом, — опомнилась она. — И вас с праздником, — обратилась она к Холкову. — Вы-то что здесь в такую рань? Нерабочий день, чать.

Юрист повернулся к новоприбывшей, изобразил что-то вроде смущения и поздоровался.

— Знаете, по наитию зашёл, — мягчайшим тоном проговорил он.

— Знаю, как вы заходите. Всё-то у вас по случайности. Как ни придёте, гадостей наговорите, а на Фиолеттке потом лица нет. Теперь, смотрю, и Новый год решили испортить — совести-то не имеете совсем, — взяла юриста в оборот тётя Надя.

— Не ругайтесь, тёть Надь. Вениамин Юрьевич очень кстати заглянул, — вступилась я, сообразив, как спровадить юриста, не наломав дров. — Спас меня, можно сказать. А так шёл он не ко мне, с сыном погулять договорился. Взамен вот пришлось со мной возиться. Ребёнок уже заждался, наверное, а Вениамин Юрьевич всё не уходит, боится меня одну оставить. Хорошо, что вы подоспели, он себя хоть корить не станет. Спасибо, Вениамин Юрьевич, что приглядели, — обратилась я к Холкову, уже ничуть не скрывая своего посыла. Он умный дядька, понимает, что этот раунд за мной. — Поспешите, пока снег липкость не потерял, вам ещё бабу катать.

Холков мило улыбнулся, но мы оба понимали, что означала его улыбка. Юрист распрощался по всей форме, не забыв о традиционных новогодних пожеланиях, оставил газету, нахлобучил на лысину шапку и ушёл. Мне стало немного спокойнее.

— Что это ты вдруг распинаться перед ним взялась? — нахмурилась тётя Надя, когда мы остались вдвоём.

Я отмахнулась. Не желала говорить о нём ни минуты. Опять же, меня очень интересовало собственное тело. Вроде бы хождение на четырёх костях уже не грозило, хотелось поскорее понять, смогу ли одолеть лестницу. Ужасало, с чем я могу столкнуться внизу, и всё-таки оказаться там мне нужно первой.

— Чем так вкусно пахнет? — полюбопытствовала я.

Пока тётя Надя разгружала свои мешки, превращая рабочий стол в полноценный новогодний, я ухватилась одной рукой за край стола, другой за спинку стула и попробовала встать. Ноги держали. Ладненько, теперь бы отделаться от гостьи и можно рискнуть спуститься. Но первый же шаг отозвался сильной болью в спине, как раз в области удара. Я поморщилась, и это не ускользнуло от вечно опекающей тёти Нади.

— Ты чего? — насторожилась она.

Пришлось повторить рассказанную Холкову историю, внеся необходимые поправки. В новой версии шла я не просто к знакомым, а к Юлькиным одноклассницам, которых тётя Надя знать не могла, потому что с Юлькой мы познакомились в техникуме. Опять же в зал я вернулась не из-за света, а потому что забыла подарок, но, как оказалось, забыла не здесь — тётя Надя в жизни бы не поверила, будто я закрою музей не по всем нормам.

— Ну-ка сиди, — велела она, когда дослушала неплохо сочинённую повесть до конца. — Где у тебя аптечка лежит? Пойду посмотрю, есть там, чем спину намазать.

Дело принимало дурной оборот. Срочно пришлось прикидываться голодной, замёрзшей и жаждущей спасительного чая, что было очень близко к истине. Грузная тётя Надя терпеть не могла узкую лестницу на цокольный этаж, и по идее должна была выбрать коморку для служащих с плитой, чайником и холодильником. Так оно и вышло.

Пока тётя Надя готовила чай, я ходила вдоль стола, приучая себя к боли в спине. Довольно скоро неприятные ощущения показались терпимыми, а в движениях стало меньше скованности.

— Садись давай, вот масло нашла, — засуетилась вернувшаяся тётя Надя. Она поставила на стол круто заваренный чай с плавающим на поверхности жирным пятном от кусочка сливочного масла, — для горла самое то.

Я не возражала. Чай с маслом — штука противная, но точно согревающая и зудящему горлу только на пользу.

— Ну ты, Фола, дала, — освобождая салатник и банку от полотенец, повела разговор тётя Надя. — Говорила я тебе, приходи. А ты выдумала невесть к кому идти. Вот как впопыхах решила, так и вышло всё не слава богу. Юльке твоей они, может, и подружки, а ты-то им кто? Холков ещё этот привязался — как чувствует, где беда, — тётя Надя взяла за уголок оставленную на столе газету и посмотрела на неё с неодобрением. Пришлось попросить не выкидывать: стоило взглянуть, что там учудил юрист.

Когда тётя Надя убедилась, что я исправно жую принесённые угощения, она немного остыла и говорить начала об обычном бытовом:

— Я же, Фолочка, что подумала. Дворец в праздники не работает, а у тебя в эти дни посетители. Мы-то, конечно, привыкли, но больно уж крыльцо во дворе страшное, так что я мишуру принесла. Перила обмотаю, всё получше будет.

С полным ртом говорить неудобно, и я согласно кивнула. Не знаю, какой прок от мишуры, но если тётя Надя найдёт себе занятие, то, возможно, забудет о необходимости лечить мою спину. Не спорила я редко, так что моя сговорчивость тётю Надю обрадовала, она сразу взялась извлекать из тряпичной сумки красные, зелёные и серебристые украшения.

— Господи, совсем забыла в суматохе! — шлёпнула она ладонью по столу. — Я же тебе подарок приготовила!

Глава 17. Наезд

Чувствовала себя сытой и живой. В таком состоянии почти любые воспоминания обретают светлые тона. Не сказать, что я считала произошедшее ночью нормальным, но хотя бы уровень катастрофичности снизился. Пока я выпроваживала тётю Надю и клятвенно заверяла, что зайду завтра, прикидывала в голове, насколько я везуча. Да, на меня напал незнакомый и опасный человек, и всё же меня не занесло в двойной переход, из которого ещё нужно суметь выбраться. Я осталась жива и даже обошлась без серьёзных травм. Меня накормили и отпоили горячим, подарили газету, которую я думала добыть, и талисман в виде кварцевого слоника, ещё и вход в музей украсили — Новый год, как всегда, полон неожиданностей. Но все эти мысли играли солнечными зайчиками только наверху.

Заперев дверь за дворцовой уборщицей, я поплелась вниз. Ступени моя спина ощущала сильнее, чем шаги по ровному полу, нужно было потерпеть. Чем ближе я подбиралась к своим казематам, тем отчаяннее скребли на душе кошки. Свет в коридоре остался не погашен. В глаза бросились распахнутые двери: в моё жилище, в туалет и в фонд. Чёрный человек побывал повсюду.

Придерживаясь для верности за стену, я подобралась к фонду и остановилась, боясь заглянуть внутрь. Пришлось себя пересилить. В вытянутом хранилище с полукруглыми сводами и торжественными трёхрожковыми люстрами при папе царил почти идеальный порядок. Я подпортила его коробками и узелками с лишними вещами, которые не влезли в новую «квартиру» при переезде, но расставила их по общему устройству помещения рядком у четырёх окон, чьи верхушки едва возвышались над землёй. Сейчас ровные ряды деревянных коробок с номерками на боках больше напоминали брошенные наугад кубики. Крышки на многих сняты, содержимое частично вытащено. Маленький квадратный стол, над которым обычно склонялся папа, вместе с обычным школьным стулом оттеснены к шкафу с книгами и пластинками. Внимательно составленные и не раз переписанные начисто журналы с заметками лежали на полу бесформенной кучей.

Ярость вскипела, как по щелчку пальцев. Эта раскосая тварь попрала то, что Старцовы создавали и успешно хранили от чужих на протяжении нескольких поколений, выдерживая самые безумные времена, начиная от войн и заканчивая голодом и безденежьем. Эта дрянь позволила себе забрать то, на что никто не давал разрешения. Я громко и отрывисто крикнула, наполнив подземелье звериным негодованием. Нет, это не он позволил себе, это я позволила. Я не защитила. Я оказалась слишком слабой и неподготовленной. Разъярённая больше прежнего, схватила лежавшую у порога связку ключей, погасила свет и заперла дверь. Теперь мне хотелось узнать, что гаду потребовалось в моей комнате.

В комнате было всё то же: шкафы открыты, одежда из шифоньера вывалена на пол. Но здесь брать нечего, получается, начал не с того помещения. Я подошла к распахнутой дверке шифоньера, отпихнула ногой наваленную горой одежду и, повозившись с поясом, добавила в груду на полу лакийские тряпки, в которых успела спариться. Не одеваясь, дошла до кровати со сброшенным матрацем и вынула из выемки в стене, служившей полкой, настольное зеркальце. С его помощью мне удалось рассмотреть спину в зеркале на шифоньерной двери: повыше поясницы расплылся огромный синяк. Мне хотелось ненавидеть, чувствовать в крови ток злобы. Вместо этого я ощутила себя маленькой и несчастной. Только теперь начала осознавать, что стояла сегодня у края обрыва и чудом не свалилась в небытие.