Карина Китова – Музей волшебств. Том 1 (страница 2)

— Фол, вот скажи, — произнёс он, отдуваясь. Валерка огибал стульями металлический крюк перил узкой подвальной лестницы, — почему у тебя только одна табличка на пятнадцать минут? А если мы за десять уложимся или, наоборот, провозимся дольше?

— Так это же универсальное время, — я с грохотом поставила стулья у двери фонда и, отдышавшись, продолжила. — Если мы вернёмся раньше, посетитель порадуется, что удачно пришёл. Если позже — будет думать, что зал закрыли ровно перед его появлением. Никто же не знает, когда начались эти пятнадцать минут. Поэтому папа сделал табличку долговечной, а не как в ларьках: на картонке и от руки.

— Умно.

— Папа вообще умный, жаль, вы с ним не сдружились, он бы тебя многому научил.

— Да чёт я не уверен, чтобы он мне понравился. Тётя Надя говорит, он больно суровый.

— А ты её больше слушай.

— Чё не слушать-то, вы ж соседями были, — прошептал Валерка, видно, побоявшись меня обидеть. Отвечать не стала. Отчасти тётя Надя права, но Валерке об этом знать не обязательно.

Со стульями было покончено в двадцать минут. Прихватив из фонда заготовленную коробку для смены одной из витрин, мы с Валеркой поднялись на первый этаж и обнаружили посетителя, в ожидании гулявшего по тёмному коридору.

— Здравствуйте, Вениамин Юрьевич, — без всякой вежливости поприветствовала я. — Снова ко мне. Что теперь?

Больше лысины и фланелевой клетчатой рубашки юриста меня раздражал только его голос: вкрадчивый, приторно-спокойный — голос льстивой змеи.

— Здравствуйте, Виолетта Сергеевна. Сами знаете, всё то же.

— Музей не продаётся. Ни за какие деньги, — отрезала я, начиная кипятиться от одной мысли о споре с этим унылым, пахнущим сигаретами человеком.

— Вот о деньгах я и хотел поговорить. Видели последний выпуск «Будней»?

— Не читаю.

— Вы бы посмотрели. Я договорился, чтобы статью о вашем музее разместили. Такая реклама — повод запросить цену повыше.

Холков говорил мягко, почти по-отечески, но от его слов у меня хрустело на зубах и кислило во рту, как от разжёванного без воды «Юпи».

— Вы до сих пор не уяснили, что продавать музей я не буду, сколько бы ни предложил ваш патрон?

— Мне кажется, вы напрасно торопитесь, — Холков задумчиво погладил округлый, гладковыбритый подбородок. — Времена тяжёлые, прогнозы не радуют. Вы утонете с этим грузом.

— А давайте я без вас как-нибудь выплыву, — начала я повышать голос, не в силах обуздать внутреннее бурление. — Да и с какой стати вам мне помогать, рекламу в газету давать? Вы мне не друг, и я вам не плачу. Так что шли бы вы кого-нибудь другого дурачить.

Холков опустил глаза на поставленную мной на пол коробку. Обдумывая следующий ход, он непроизвольно собирал катышки с воротника перекинутой через руку поношенной дублёнки. Я гоняла по ладони ключ, ожидая конца разговора.

— Виолетта Сергеевна, — снова начал юрист, но докончить не успел.

— Она не Виолетта, а Фиолетта, — вмешался Валерка, — и она уже сказала, что вам пора, — Валерка присвистнул, — на выход.

Холков открыл рот и приподнял руку, очевидно, собираясь поставить мальчишку на место, но Валерка не дал:

— Не уйдёте сами, позову директора.

Мягкие, ещё сохранившие привлекательность, черты лица Вениамина Юрьевича заострились. Юрист готов был ответить, но вновь опоздал.

— Вы посетитель музея? — пошёл в атаку Валерка. — Нет. Служащий дворца? Нет. Привели ребёнка на занятия? Опять нет. Так что делать вам здесь нечего.

Валерка наступал. Стоявший позади всё время разговора, он выдвинулся вперёд и пошёл на Холкова. Остановился, только когда отгородил меня от дотошного юриста.

— Вы, молодой человек, смотрю, в рыцаря любите играть. Или кто ныне у молодёжи в моде? — нежно кольнул Холков, скрыв под спокойствием тона мелькнувшее во взгляде бешенство.

— Терминатор. Шли бы вы.

— Виолетта Сергеевна, — Холков поднял на меня глаза и заговорил по-деловому, — вам нечего мне сказать?

Я скрестила руки на груди и не ответила.

— Думайте пока, — вместо прощания произнёс Холков и пошёл к выходу.

— Не будет она... — крикнул ему вслед Валерка, но я легонько шлёпнула его по затылку, чтобы замолчал.

— Тихо ты. И так лишнего наговорил.

— Ты чё, боишься его? Он же размазня.

— Бояться не боюсь, но кто знает, какой он, — больше для себя сказала я, провожая юриста взглядом до светлеющего в конце коридора холла.

Глава 2. Валерка

Праздничного настроения как ни бывало. Канун Нового года — это всегда школьные группы, сопровождающие любое движение пылающими взглядами. Дальше каникулы: приходят семьи с отцами-скептиками, мамами, не смеющими поверить в чудо, и вездесущими детьми, которых легко очаровать, а ещё иностранцы, благодарно удивляющиеся всему и всегда. Для меня эти дни волшебны. Время веры, что следующий год точно будет лучше предыдущего. Но вкрадчивые речи Холкова разметали последнюю хлипкую надежду.

— Фол, ты чего молчишь? — не выдержал давления тишины Валерка.

Сколько минут я убирала сосуды с жидкостями из витрины, освобождая место новым экспонатам, и продолжала повторять в голове слова Холкова: «Вы утонете с этим грузом»? Возможно, Вениамин Юрьевич казался бы мне более симпатичным, не будь он всё время так отвратительно прав. Этот музей беспощадно тянул ко дну с тех пор, как попал в мои руки; но закрыть глаза и представить, что ничего не происходит, проще, чем признать истину.

— Фол, ты когда-нибудь ответишь?

— Сходи в фонд, там у порога рога лежат, — произнесла я противно осипшим голосом. — Хотя... сама схожу. Ты здесь покарауль.

Валерка, катавший по рабочему столу ластик, бросил своё дело.

— Почему ты никогда меня не пускаешь? Я почти все экспонаты знаю, переношу аккуратно. Чё, неужели до сих пор не доверяешь?

Валеркина претензия подействовала как пощёчина, выбив из головы напущенный юристом дурман. Я опустила стекло витрины и повернулась. Валерка обхватил себя худыми руками, отвернул голову к окну, нахмурил блондинистые брови и обиженно выпятил губы — достойная выставки демонстрация оскорблённости. В его угловатой фигуре, по-детски одетой в футболку с дурацкой картинкой, проклёвывалась мужественность, и говорить хотелось по-взрослому. Я подошла к окну и села на подоконник, загораживая вид.

— Не доверяю.

Валерка фыркнул и отвернулся к двери.

— Папа говорил, полностью доверять можно только себе. В нашем деле иначе нельзя, понимаешь? — мне не в первый раз хотелось рассказать Валерке или кому-нибудь ещё, что из себя представляет музей. Объяснить, что за фокусами, которые я показываю, стоит настоящая магия. Не всегда предсказуемая, не всегда понятная, часто опасная. Только другим знать эту тайну не полагалось. И Валерка, к сожалению, как почти все люди на свете, относился к этим «другим».

— Не понимаю. И вообще, чё ты папой прикрываешься? — Валерка рывком встал, вышел из-за стола и остановился напротив меня. Он всплёскивал руками, поправлял съезжающие широкие часы с калькулятором и обличал. — Вот скажи, я тебя хоть раз подвёл?

— Нет.

— Перед дедом тебя сколько раз выгораживал. И когда посетители допоздна, и когда Юлька на рабочий звонит. А кто помог уговорить деда дать комнату в подвале, когда ты квартиру продала, не я, хочешь сказать?

— Ты.

— А чё тогда ты мне про папу свистишь? Сама не веришь, а на него валишь. Или типа я младше тебя и со мной, как с мелюзгой можно? Я между прочим...

— Стоп! — напрасно Валерка напомнил о возрасте. Уж чего-чего, а детских истерик я терпеть не собиралась. Два года после совершеннолетия — весомый аргумент, подтверждающий моё право затыкать распоясавшихся юнцов. — Холкова хватило.

Валерка отвернулся, постоял немного, видимо, ожидая извинений, и пошёл к вешалке забирать свои вещи.

— Чего надулся? — пошла я на попятную. — Нельзя никому в фонд заходить, такое правило.

— Кто его придумал, интересно? — пробубнил Валерка, стягивая с вешалки свитер, но как-то уж очень медленно. Щемившая сердце тоска откатила: Валерка ещё со мной.

— Папа придумал. Если не веришь, можешь у тёти Нади спросить. К нам даже домой никому приходить нельзя было, — Валерка перестал тянуть свитер, но пока не оборачивался. — Я как-то в первом классе подружку из школы привела поиграть, так после этого папа ключи на месяц отобрал. Приходилось у тёти Нади до вечера сидеть, она разрешала.

— Кукухнутый он у тебя, — уже бодрее проговорил Валерка.

— И это, я так понимаю, ты по нему слабо прошёлся, — невесело усмехнулась я.

— А то.

Валерка развернулся, лицо светилось хорошо знакомым выражением подловатого озорства. Пришлось сразу осадить:

— Тормози. Обсуждать папу мы не будем. Ясно?

— Понял, не дурак. Папа — святое, — на последних словах Варелка задрал острый подбородок к потолку и поднял руки с раскрытыми ладонями. Мир восстановился.

— В общем, сиди здесь, приглядывай, — распорядилась я. — Сейчас в фонд сгоняю, рога принесу.