Карина Китова – Музей волшебств. Том 1 (страница 4)
— С Новым годом, Валер, — попрощалась я.
— Тебя тоже, — ответил он и протянул руку для рукопожатия. — Но первого я приду. Ты же будешь здесь?
Мы скрестили большие пальцы правых рук и обхватили кисти друг друга.
— Буду. Юльки-то нет, встречать не с кем.
— Ладно, покеда, — блеснул глазами Валерка, выбросил вперёд руку, чем-то царапнул меня по шее и, поспешно расцепив рукопожатие, помчался по коридору.
Я схватилась за оцарапанное место, подозревая какую-нибудь проказу, и обнаружила под воротником блузки открытку размером со спичечный коробок. «С Новым годом, Фиолетта», — прочитала я не слишком ровную надпись, когда раскрыла открытку со снеговиком. Очевидно, подарок нёс в себе другое послание: «Ты мне нравишься», — что не было для меня новостью. Я взглянула на почти добежавшего до конца коридора Валерку, ещё раз на снеговика и хмыкнула. Скоро Валерка повзрослеет, разглядит в какой-нибудь из одноклассниц ту самую и начнёт меня сторониться, а пока он мой единственный кавалер. Кавалер, которого я могу не опасаться. Рыцарь, как выразился Холков. Но, к сожалению, рыцарь без оружия и доспехов. И раз так, защищаться придётся самостоятельно, но открытка — всё равно приятно.
Глава 3. Канун
Последний день года у всех нормальных людей проходит в хлопотах и беготне. Раньше мы с папой, под стать другим, штурмовали магазины, выстаивая в очередях и придумывая, чем заменить ингредиенты в намеченных блюдах, когда полки уже опустели. Я отвечала за украшение ёлки и развешивание сделанных ещё в начальной школе гирлянд из бумажных колечек. Для папы на кухне работало радио, а я могла позволить себе посмотреть праздничную программу по телевизору. Позже частью праздника стала совместная готовка под длинные рассказы папы о прошлом. Теперь всё это казалось невозможно далёким, будто давний сон.
Папа пропал чуть больше двух лет назад. Ни записки, куда отправился, ни намёка в словах. Подождав его возвращения, я, как положено, объявила розыск. Понятное дело, папу не нашли. Я не считала, что он исчез в нашем мире: не тот человек, чтобы оказаться в нехорошей ситуации и не выпутаться, не тот, чтобы резко потерять память или пережить сердечный приступ, не тот, чтобы отчаяться и наложить на себя руки. Что-то случилось с ним в одном из открытых камнями миров. Знать бы, в каком, ведь все известные мне камни переходов лежали в фонде на обычных местах. Но папа учил доверять только себе. Мог ли он скрыть от меня ещё одну пару камней? Мне казалось, что мог. И от этого на душе становилось противно. «Доверяй только себе и больше никому», — когда папа раз за разом вбивал это в мою голову, про себя я умудрялась делать оговорку «и своей семье». Но чем больше дней проходило с папиного исчезновения, тем чаще я думала, что оговорки не предполагалось. Мне он тоже не доверял до конца, лишь настолько, насколько считал возможным.
И если первые два Новых года без папы мне как-то удалось скрасить Юлькиным присутствием, то в этот раз моральной подмоги нельзя было ожидать даже от неё. Юлька уехала в Новый Уренгой следом за своим Володей. Собственно, с ней я и собиралась поговорить, ожидая вызова в телефонную кабинку на почте. Юлька презирала запрет Валеркиного деда использовать рабочий телефон в личных целях, и частенько звонила в директорский кабинет, чтобы оставить для меня сообщение. На этот раз недовольный Филипп Мартынович лично принёс мне бумажку с указанием времени, когда Юлька будет звонить по почтовому аппарату, — «в качестве исключения в преддверии большого праздника» — как он объяснил своё снисхождение. Благодаря такому жесту даже вызова на почту ждать не пришлось — он наверняка бы запоздал.
Я топталась у продуваемого окна, напряжённо вслушиваясь в объявления операторов и боясь пропустить свою фамилию. На почте стоял такой же невообразимый гомон, как в магазинах: все хотели созвониться с родными именно сегодня — и ни днём позже. Опоздавшие несли посылки с подарками, бабули закупали календари на будущий год, тщательно выясняя у операторов, какой из двух-трёх предложенных вариантов лучше. Прошло уже минут пятнадцать, когда я, наконец, услышала:
— Старцова! Новый Уренгой! Кабинка номер три.
Испытав облегчение, я подошла к стене из четырёх кабинок-гробов, обхватила отполированную частыми прикосновениями круглую ручку, зашла в плохо освещённое пространство и осталась один на один со стоявшим на столике телефонным аппаратом. Суматоха за дверным стеклом меня больше не интересовала. У меня было четыре, может быть, пять минут, чтобы поговорить с подругой.
— Алло, Юль? — проверила я связь, поднеся тяжёлую трубку к уху.
— Привет! Рассказывай, волк-одиночка, как живёшь, — услышала я в ответ хрипловатый голос и заулыбалась.
Рассказывать и спрашивать всегда хотелось больше, чем хватало времени. Но минуты стоили денег, нетерпеливые посетители почтового отделения толкались у прозрачных дверей кабинок, напоминая, что они тоже ждут кого-то важного на той стороне телефонного провода, и задерживаться, а уж тем более продлевать разговор крайне нежелательно.
— В общем, он продолжает уговаривать, чтобы я продала музей, — заканчивала я описывать проблему с Холковым.
— Слушай, может, он прав? Сколько ты ещё с этим музеем нянчиться будешь? Время идёт. А так, правда, продала бы и уехала, как я, — бодро, но всё-таки с сомнением проговорила Юлька.
— Ладно, подумаю.
Чувствуя, что время заканчивается, я выпалила, не желая тратить драгоценные секунды на унылые разговоры:
— Ты Новый год с кем встречаешь?
— С Володькой, дурёха, с кем ещё. К друзьям его пойдём. А ты?
Ответить я не успела, связь разъединилась и послышались короткие нервирующие гудки. Растерянная, я вышла из кабинки, раздвигая стоявших в очереди охотчиков передать новогодний привет голосом. Меня удручал не разорванный разговор, а отсутствие ответа на заданный Юлькой вопрос. С кем, где и как я буду встречать Новый год? Невообразимо было помыслить, что я проведу грядущую ночь в своей новой «квартире» на цокольном этаже дворца творчества в полном одиночестве. Не так я хочу провести следующий год, значит, и встретить его нужно иначе.
⠀
На улице темнело, начинались ранние декабрьские сумерки. Вечер выдался не морозным и даже не слишком ветреным, но от долгого хождения лицо, пальцы рук и особенно ног начало пощипывать. На последнем отрезке пути у самого дворца творчества я чаще стала перекладывать полиэтиленовый пакет с новогодним рисунком из одной руки в другую, отогревая освободившуюся кисть в кармане тяжёлой цигейковой шубы. Поравнявшись с монументальным особняком, порадовалась свету в одном из пяти арочных окон второго этажа. Иногда мне нравилось воображать, будто особняк Наумова полностью принадлежит мне, и кто-то ждёт меня там. Осталось перебежать дорогу, подойти к высокой арочной двери со стеклянными вставками, и я буду почти дома. Правда, фантазия тут же разобьётся о каменные колонны, обрамляющие парадный вход. Дверь в моё временное жилище находилась во дворе, как, наверное, было у наумовской прислуги.
Я уже стояла на сгребённой к обочине горке из грязного снега, как из дворца вышла тётя Надя и махнула мне рукой, показывая, чтобы я не переходила. Грузная тётя Надя, несущая бесформенные сумки-мешки, медленно пересекла дорогу и протянула мне руку, прося помощи. Я помогла покорить снежно-грязевую вершину, но даже этот небольшой подъём, проделанный с моим участием, вызвал у тёти Нади одышку.
— Спасибо, Фолочка, — отдувалась она, стоя на узкой тропинке.
Пока тётя Надя приходила в чувство, несколько прохожих с недовольными лицами пытались обойти нас.
— Подвинулись бы, — пробурчал один из них. Кто-то схватил меня за плечо, стараясь пробраться по самому краю тропинки и не утонуть сапогом в рыхлом снегу.
— С наступающим, — бесстрастно произносила я, чтобы не тратить время на выяснение отношений с незнакомыми людьми. Тётя Надя явно хотела что-то сказать, а я хотела послушать, не отморозив при этом пальцы.
Наконец, тётя Надя отдышалась, и мне удалось увести её с проходного места. На время разговора я забрала её тряпичные сумки, навесила их на запястья и спрятала руки в карманы: к этому часу тонкие варежки совершенно перестали греть.
— Фолочка, я что-то закрутилась, забыла спросить, ты с кем Новый год встречаешь? — начала тётя Надя, поправляя на голове своё достояние — меховую шапку-кубышку.
— Одна, наверное, — нехотя ответила я.
На мои слова тётя Надя резко махнула рукой, будто отгоняла надоедливое насекомое.
— Выдумала! Тут, что ли, будешь сидеть? — качнула она головой в сторону особняка. — Ко мне приходи. Сама знаешь, я женщина одинокая. Алёшка с Веркой самое раннее завтра придут, у них там свои семьи да товарищи. Посидим с тобой, телевизор посмотрим, я тебя хоть нормальной горячей едой накормлю.
Я засмеялась:
— Тёть Надь, горячее я ем.
Тётя Надя опять отогнала невидимое насекомое.
— Что ты там можешь есть? Плитка на две конфорки: на одну чайник поставить, на другой — суп сварить. Или вон пельмени эти резиновые, — тётя Надя неодобрительно посмотрела на пакет с новогодним рисунком. Под полиэтиленом даже в темноте угадывалась картонная коробка купленных в честь праздника пельменей. — Собирайся и приходи, нечего говорить.