Карина Хвостикова – Вечный блюз (страница 13)

Он встал на обочине, поднял табличку. Асфальт под ногами был липким от нанесенной гудронной пыли и машинной сажи. Первые машины проносились мимо, не сбавляя скорости, поднимая вихри грязи и мелкого гравия. Он отворачивался, прикрывая лицо рукавом, чувствуя, как крупинки впиваются в кожу щек. Через пятнадцать минут остановился старенький электромобиль седан, но когда окно опустилось и оттуда высунулось любопытное лицо женщины средних лет, Алекс, встретив её оценивающий взгляд (она явно сообразила, что перед ней беглец), просто покачал головой и отступил в сторону. Окно с подвыванием поднялось, машина тронулась. Он понял, что не готов объясняться, лгать, притворяться. Молчание было его единственной защитой.

Еще через двадцать минут, когда солнце уже стояло высоко и припекало сквозь прорехи в дымке, он увидел приближающийся грузовик. Не современный, бесшумный автопоезд на магнитной подушке, а старый, дизельный дальнобой, с высоким синим капотом, покрытым слоем серой пыли и размазанными следами мертвых насекомых. Над кабиной возвышались спойлеры, облепленные грязью. Прицеп, тоже синий, но более выцветший, болтался на сцепке, его бока были исцарапаны и исписаны нечитаемыми граффити. Грузовик двигался неспешно, с глухим, утробным урчанием двигателя, из выхлопной трубы валил сизый, едкий дым.

Алекс почти машинально поднял табличку. Он не надеялся. Но грузовик, к его изумлению, начал сбрасывать скорость. Пневматические тормоза взвыли, шины заскрежетали по асфальту. Огромная махина остановилась метров за двадцать до него, продолжая тихо пыхтеть и вибрировать. Дверь пассажирской стороны со скрипом отворилась.

Сердце Алекса упало куда-то в ботинки. Теперь нужно было подойти. Он медленно двинулся вперед, волоча ноги, чувствуя, как на него смотрят из грязного лобового стекла. Подойдя, он заглянул в кабину.

За рулем сидел мужчина. Лет пятидесяти, может, больше. Лицо его было не старым, а изношенным, как сама его машина. Кожа – темная, грубая, покрытая сетью мелких морщин вокруг глаз и глубоких борозд от носа к углам рта. Щеки обросли серой, колючей щетиной. Волосы, короткие и жирные, прилипли ко лбу под растертой кепкой с логотипом какой-то нефтяной компании. Но больше всего поразили глаза. Они были светлыми, голубовато-серыми, и абсолютно пустыми. В них не было ни любопытства, ни подозрения, ни доброты, ни злобы. Они просто смотрели. Как два запотевших стекла. Взгляд скользнул по Алексу, по его рюкзаку, по табличке, и не задержался ни на чем.

– Садись, если едешь, – голос был низким, хриплым, лишенным интонации, как скрип несмазанной петли.

Алекс кивнул, забросил рюкзак в кабину на пол, потом вскарабкался сам, ухватившись за поручень, холодный и липкий от грязи. Дверь с грохотом захлопнулась за ним.

Внутри пахло. Концентрированно, густо. Запах старого табачного дыма, въевшегося в обивку; запах бензина, солярки и масла; запах пота и немытого тела; запах дешевого освежителя воздуха с ароматом «морозная лаванда», который лишь усугублял общую вонь. Воздух был теплым, тяжелым, спертым. Кабина представляла собой маленькое, загроможденное жилище. За сиденьями была занавеска, за которой, видимо, располагалось спальное место. На торпедо валялись обертки от еды, пустые банки от энергетиков, карты, смятые в комок. Лобовое стекло изнутри было покрыто жирной пленкой, сквозь которую мир снаружи казался еще более мрачным и размытым.

Водитель, не глядя больше на Алекса, тронул с места. Переключение передач сопровождалось глухим скрежетом. Грузовик, кряхтя, набрал скорость. Вибрация заполнила кабину, дребезжали стекла, что-то звенело в бардачке. Алекс прижал рюкзак ногами, чтобы он не ездил по полу, и уставился перед собой на дорогу, убегающую под колеса.

Молчание длилось минут десять, пятнадцать. Оно не было неловким. Оно было тотальным, всепоглощающим. Водитель не пытался заговорить. Он просто вел машину, его руки в потрепанных кожаных перчатках лежали на руле, его пустой взгляд был прикован к асфальту. Алекс украдкой рассматривал его. Рабочая куртка из темной, немаркой ткани, на локтях протертая до блеска. Шея толстая, красная, с выступившими жилами. Ухо, обращенное к нему, – оттопыренное, с жесткими седыми волосками внутри ушной раковины. Он дышал ровно, почти неслышно.

– Куда везешь? – наконец, преодолевая ком в горле, спросил Алекс. Его голос прозвучал неестественно громко в этом гудящем улье.

Водитель медленно повернул голову, посмотрел на него теми же пустыми глазами. Казалось, он задумался, вспоминая.

– На КП-47. Складской комплекс. Груз, – ответил он коротко и снова уставился на дорогу.

КП-47. Алекс мысленно прикинул. Это километров шестьдесят к северу от города, уже за кольцевой промзоной. По карте – ничего особенного, логистический хаб. Но это было направление. Север. Его устраивало.

– Спасибо, – пробормотал Алекс.

Водитель кивнул, едва заметно. Больше слов не было.

Алекс откинулся на сиденье, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение. Спинка была продавленной, пружины упирались в лопатки. Он смотрел в окно. Пейзаж за окном был монотонным и унылым. Промзона сменялась зоной отчуждения – полосами земли, зараженными какими-то старыми выбросами, где даже сорная трава росла чахлыми, сизоватыми пучками. Потом пошли лесоразработки – гектары пней, уходящие к горизонту, как щетина на побритом черепе. Небо оставалось низким, серым, белесым. Изредка мелькали дорожные знаки, полустертые, покореженные. Попадались другие грузовики, такие же потрепанные, проносящиеся навстречу с воем ветра.

Он пытался думать о чем-то, но мысли не шли. Усталость, стресс и монотонный гул двигателя вводили в состояние оцепенения. Он просто существовал. Дышал этим спертым, отравленным воздухом. Чувствовал, как вибрация передается от сиденья к позвоночнику, заставляя зубы слегка стучать. Смотрел, как пыль, поднятая их же колесами и колесами встречных машин, оседает на лобовое стекло, и стеклоочистители, скрипя, размазывают ее в грязные разводы.

Через какое-то время водитель протянул руку к торпедо, нащупал пачку дешевых сигарет, вытряхнул одну, зажал в губах, чиркнул зажигалкой. Едкий, едкий дым заполнил кабину, смешавшись с остальными запахами. Алекс закашлялся, повернулся к окну, но открыть его не решился – сквозняк мог помешать водителю. Он просто терпел, чувствуя, как дым щиплет глаза и оседает в легких. Водитель курил молча, задумчиво, выпуская струйки дыма в щель у окна.

Именно тогда Алекс заметил накладку на торпедо. Небольшую, металлическую, с выбитым номером и грифом: «Регулируемые товары. Категория Б-7. Сопровождение не требуется». Он знал, что это значит. Из школьных уроков по логистике: «регулируемые товары» – это эвфемизм для грузов, которые не подлежат обычной таможенной или санитарной проверке. Это могло быть что угодно: от конфискованных материалов инакомыслящих до химических отходов, от экспериментального оборудования до… он не знал чего. Что-то, о чем система предпочитала не распространяться. Этот грузовик вез что-то, что должно было двигаться без лишних глаз, без вопросов. И водитель с пустыми глазами был идеальным курьером для такого груза. Человек, который не задает вопросов, не проявляет интереса, просто выполняет работу.

Мысль о том, что он сидит в нескольких метрах от чего-то, возможно, опасного, возможно, запретного, не испугала его. Наоборот, она показалась странно уместной. Он тоже был теперь «регулируемым товаром». Нелегальным, неучтенным, движущимся в серой зоне системы. Он и этот груз были в чем-то родственны – оба перевозились тихо, в пыли, без лишнего шума.

Он посмотрел на водителя. Тот докурил, бросил окурок в подстаканник, уже заваленный окурками, и снова уставился в дорогу. Его профиль был неподвижным, как каменный. Что он думал? О чем-то вообще? Или его сознание было так же пусто, как его глаза, заполненное только маршрутом, оборотами двигателя, дорожными знаками? Была ли в нем хоть капля того смятения, той тоски, которые грызли Алекса? Судя по всему – нет. Этот человек был частью машины. Винтиком в логистической системе, перевозящим другие винтики – материальные или человеческие. Он был выжженным огородом в наиболее завершенной, промышленной форме.

И внезапно, глядя на эту каменную фигуру и чувствуя першение в горле от пыли и дыма, Алекс осознал странную вещь. Ему было… почти комфортно. Не хорошо. Не безопасно. Но комфортно в своей новой роли. Он сидел в грязной, вонючей кабине, ел пыль, дышал дымом, и это было отвратительно. Но это было честно. Здесь не было лицемерия «заботливой» системы, сладкого яда «Согласия», давящей логики отца или проницательного взгляда Артема Викторовича. Здесь была простая, грубая, физическая реальность. Пыль, вонь, вибрация, пустота. И в этой простоте было освобождение.

«Харкать пылью». Фраза пришла сама собой, всплыла из глубин памяти, из тех самых песен, что крутились у него в голове. И он понял ее теперь не метафорически, а буквально. Он дышал пылью. Она оседала на губах, на зубах, скрипела на языке. Она была реальной. И это было в миллион раз лучше, чем харкаться кровью у ног их. Чем унижаться, изворачиваться, принимать ложь за истину, предавать самого себя ради призрачного «места в системе». Здесь, в этой пыли, он, по крайней мере, был честен. Он был грязным, голодным, испуганным беглецом, а не притворяющимся послушным винтиком.