Карина Хвостикова – Вечный блюз (страница 15)

Мужчина в куртке молча кивнул, жестом указал на свободный ящик у костра. Алекс, преодолевая скованность в суставах, подошел, снял рюкзак, поставил его рядом с собой и опустился на ящик. Дерево было холодным и шершавым, но пламя костра ударило в лицо почти физической волной тепла. Он протянул к огню руки, почти онемевшие, и почувствовал, как боль отступает, сменяясь покалыванием возвращающейся крови. Он сидел, не глядя на окружающих, просто поглощая тепло, закрыв глаза, чувствуя, как дрожь в теле понемногу утихает.

Через некоторое время он осмелился оглядеться. Сидело человек шесть. Двое мужчин, похожих на рабочих – в потрепанных комбинезонах, с грубыми, неухоженными руками. Женщина лет сорока, с усталым, одутловатым лицом и младенцем, закутанным в грязное одеяло, на руках – она тихо покачивала его, глядя в огонь. Пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, что-то чинивший в руках – маленькую плату с проводами. И парень лет двадцати пяти, с диковатым взглядом и татуировкой на шее, смотрящий куда-то в сторону. Никто не проявлял к нему особого внимания. Это было удивительно. В городе на любого незнакомца смотрели бы с подозрением или, по крайней мере, с любопытством. Здесь же он был просто еще одним путником у костра.

– Долго шел? – вдруг спросил мужчина в очках, не отрываясь от своей работы. Его голос был тихим, спокойным.

– С… с утра, – ответил Алекс.

– С города? – уточнил тот, щипцами аккуратно припаивая какой-то контакт.

Алекс кивнул, хотя старик этого не видел.

– Да.

– Бежишь, – это было не вопрос, а констатация. Старик наконец поднял глаза, посмотрел на него через толстые линзы, которые делали его глаза огромными, как у насекомого. – Видно. По глазам. И по рюкзаку. У местных рюкзаки не такие чистые. И не такие набитые.

Алекс ничего не ответил. Страха не было. Было странное ощущение, что здесь, в этом месте, не нужно притворяться. Все здесь были в чем-то беглецами.

– Ночуешь? – спросил старик. – Место есть. Пустой трейлер за моим. Дверь не на замке. Печка есть, но дров нет. Заплатишь чем? Не кредитами.

Алекс задумался. Деньги у него были – те самые монеты. Но тратить их сейчас, в первый же день, было опасно.

– У меня есть… немного еды. Могу поделиться, – предложил он осторожно.

Старик усмехнулся, обнажив желтые, неровные зубы.

– Еда тут у всех своя. Хочешь – помоги по хозяйству завтра. Дров напилить, мусор отнести. Сойдет.

Это было честно. Алекс кивнул.

– Согласен. Спасибо.

– Я Мирон, – представился старик, снова опуская глаза на плату. – А это – все остальные. – Он махнул рукой, не утруждая себя представлением. – Трейлер мой – тот, с антенной. – Он кивнул в сторону одного из более-менее целых трейлеров, на крыше которого возвышалась самодельная антенна из проволоки и пивных банок. – Завтра найдешь, чего сделать. А сейчас иди, пока не замерз совсем. В трейлере хоть ветра нет.

Алекс встал, поблагодарил кивком всех присутствующих, подхватил рюкзак. Никто не ответил, только женщина с ребенком мельком на него взглянула. Он направился к указанному трейлеру, стараясь не споткнуться в темноте о разбросанный хлам.

Трейлер Мирона был длинным, узким, цвета когда-то голубой, а теперь грязно-серой краски. Рядом с ним стоял другой, чуть меньше, с выбитым окном, заделанным полиэтиленом. Алекс толкнул дверь – она действительно не была заперта, открылась со скрипом. Внутри пахло плесенью, пылью и холодным металлом. Он нащупал на стене у входа выключатель. Щелчок – и загорелась лампочка под потолком, тусклая, желтая, едва разгоняя мрак. Свет выхватил из темноты интерьер: узкое помещение, слева – двухъярусные нары с сеном вместо матрасов, справа – маленькая плита на баллонном газе, стол, пара табуреток. В дальнем конце – печка-буржуйка, ржавая, с трубой, выведенной в потолок. Окна завешаны грязными тряпками. На полу – слой пыли и песка.

Это было не гостеприимство, а просто крыша над головой. Но для Алекса, продрогшего до костей, это казалось роскошью. Он закрыл дверь на крючок изнутри, поставил рюкзак на стол. Первым делом попробовал открыть кран над раковиной – из него с шипением и бульканьем полилась ржавая вода, потом пошла чуть чище. Он умылся, ледяная вода обожгла лицо, но смыла часть пыли и копоти. Потом достал из рюкзака спальный мешок – легкий, синтетический, купленный когда-то по случаю. Развернул его на нижних нарах, скинул ботинки с распухших, стертых ног. Осмотрел повреждения: на обеих пятках вздулись кровавые мозоли, на пальцах – натертости. Он смазал их йодом из аптечки – больно зашипело, слезы выступили на глазах. Потом наклеил пластырь.

Голод давал о себе знать пустотой и легкой тошнотой. Он разжег одну таблетку сухого спирта в походной горелке, поставил на нее кружку с водой, бросил туда пакетик супа. Запах быстрорастворимого бульона с луком и грибами заполнил трейлер, вызывая слюноотделение. Он съел суп, обжигая губы и язык, потом – галету. Еда, простая и горячая, показалась ему лучшей в жизни. Он сидел на табуретке, согнувшись над кружкой, и чувствовал, как тепло изнутри медленно растекается по телу, отгоняя последние остатки дрожи.

Потом он полез в рюкзак за блокнотом, чтобы записать день, но руки сами наткнулись на значок с внутренней стороны клапана. Он отцепил один – с Чизом и Фри. Подержал в руках, почувствовав холодный металл. Эти смешные инопланетяне из абсурдного мультика о тоталитарной глупости теперь были его талисманами. Он прикрепил значок к ремню рюкзака, снаружи. Пусть видят. Это был его вызов. Малый, но значимый.

Он погасил горелку, завернулся в спальник, лег на жесткое, пахнущее сеном и пылью ложе. Темнота была абсолютной, только слабая полоска света пробивалась из-под двери. Он лежал и слушал звуки парка: скрип железа на ветру, чей-то приглушенный кашель, лай собаки вдалеке, потом – тихую, грустную мелодию гармоники, доносящуюся откуда-то из темноты. Это была не джазовая импровизация, а что-то народное, пронзительное и безнадежное. Он слушал, и слезы сами потекли из глаз – не от горя, а от переутомления, от снятия напряжения, от осознания, что он жив, что он прошел первый день. Он уснул, не заметив как, погрузившись в черную, бездонную яму истощения.

Его разбудили звуки за дверью: скрип шагов, голоса, стук. Свет, пробивавшийся сквозь щели, был уже дневным, серым и плоским. Он вылез из спальника, ощущая каждую мышцу как отдельный, ноющий узел. Ноги, обутые в ботинки, горели огнем при первом же шаге. Он умылся ледяной водой, съел еще один батончик, запил водой. Потом вышел наружу.

Днем трейлерный парк выглядел еще более убого, но и более обжито. Люди двигались, занимались своими делами: кто-то чинил колесо у разобранного вездехода, кто-то развешивал белье, две женщины у общего водопроводного крана спорили о чем-то. Воздух пах дымом, жареной картошкой и влажной землей. Алекс нашел Мирона. Старик сидел возле своего трейлера под навесом из брезента, за столом, заваленным радиодеталями, паяльником, измерительными приборами. Перед ним стояло три старых, деревянных радиоприемника и несколько более современных, но разобранных пластиковых коробок. Он что-то паял, его движения были точными и уверенными, несмотря на трясущиеся от возраста руки.

– Пришел, – заметил Мирон, не поднимая головы. – Вижу, ноги не держат. Пока посиди, посмотри. Потом дров напилишь. За углом пила и колода есть.

Алекс молча сел на ящик рядом, наблюдая за работой старика. Тот чинил радиоприемник – старый, ламповый, с большим деревянным корпусом и шкалой, размеченной названиями городов, которых уже не существовало: Ленинград, Горький, Свердловск. Мирон вскрыл корпус, и Алекс увидел внутри лабиринт из проводов, резисторов, конденсаторов, ламп в цоколях. Это была древняя, аналоговая технология, не имеющая ничего общего с современными компактными гаджетами. Она была материальной, осязаемой, в ней можно было разобраться, починить, изменить.

– Умеешь паять? – спросил Мирон, протягивая ему паяльник.

Алекс колебался.

– Немного. В школе на трудах.

– Школа… – старик фыркнул. – Там теперь, наверное, учат микросхемы менять, а не понимать, как ток бежит. Держи. Греть на кончик припоя, не на деталь. Видишь этот контакт? Отпаялся. Нужно припаять заново.

Алекс взял паяльник. Он был тяжелым, ручка – деревянной, нагретой. Он попробовал, как его учили. Первая попытка вышла комом, припой не хотел литься. Мирон молча поправил его руку, показал движение. Со второй попытки получилось лучше – блестящая капля олова обволокла контакт. Чувство маленького, но реального достижения согрело изнутри.

– Неплохо для школяра, – проворчал Мирон. – Почему бежишь? Не устраивало что?

Вопрос был прямой, без обиняков. Алекс, сосредоточенный на пайке, ответил почти не думая:

– Давили. Хотели сделать… удобным.

– Удобным, – повторил Мирон, и в его голосе прозвучала горькая ирония. – Знакомо. Система любит удобное. Как табуретка. Сиди ровно, не шатайся, не скрипи. А если не хочешь быть табуреткой…

– …тебя либо сломают, либо выбросят, – закончил Алекс.

Старик посмотрел на него поверх очков.

– Умный. Так и есть. Меня выбросили. Лет тридцать назад. Я был инженером-настройщиком. Настраивал системы связи. Пока не начал задавать вопросы. Почему одни частоты глушат, а другие – нет? Почему в эфире стало так тихо? Мне объяснили, что это для порядка. Я не успокоился. Потом пришли, конфисковали оборудование, вычеркнули из реестра. Вот я здесь. Чиню старый хлам для таких же, как я. Свобода, – он горько усмехнулся.