Карина Хвостикова – Вечный блюз (страница 12)

И он вышел на улицу.

Ночь была не черной, а густо-синей, пропитанной оранжевым светом уличных фонарей. Воздух был холодным, влажным, пахнущим осенней гнилью, выхлопами и далеким дымом. Он стоял на пустом асфальте перед своим домом, огромным, темным монолитом, в котором горели лишь редкие окна – как тот, откуда лился джаз. Он обернулся, взглянул вверх, на фасад. Его окно, на четырнадцатом этаже, было темным. Там, на подушке, лежала записка. Там оставалась его прежняя жизнь.

Он повернулся спиной к дому и зашагал. Первые шаги были самыми трудными. Ноги были тяжелыми, будто налитыми свинцом. Казалось, что сзади на него смотрит тысяча глаз, что вот-вот раздастся сирена, крики, его настигнут. Но вокруг царила ночная тишина, нарушаемая лишь гулом где-то вдалеке. Он шел по знакомым улицам, но теперь они выглядели иначе – чужими, пустынными, как декорации к спектаклю, в котором он больше не участвовал. Фонари отбрасывали длинные, искаженные тени. Мусорные контейнеры, припаркованные электрокары, рекламные голограммы, мерцающие вполсилы – все это было частью мира, который он покидал.

Он двигался на окраину. Туда, где городские кварталы становились реже, где начинались промзоны, склады, старые, полуразрушенные постройки. Он знал маршрут. Он изучал его по старым картам, выведенным на бумагу, в те редкие часы, когда мог остаться один в школьной библиотеке с доступом к историческим архивам. Он шел не к вокзалу и не к автобусной станции – там контроль. Он шел к старой, заброшенной грузовой ветке, к железнодорожным путям, которые еще использовались для перевозки промышленных грузов и где, по слухам, можно было зацепиться за состав, идущий на Север.

Шаг за шагом, квартал за кварталом, он углублялся в царство ночи и безлюдья. Дома становились ниже, темнее. Появились следы запустения: разбитые окна, граффити на стенах, сваленный в кучи мусор. Воздух густо пах машинным маслом, ржавчиной и чем-то химически-сладким. Он натянул капюшон на голову, опустил подбородок. Его тень, отбрасываемая фонарями, была длинной и одинокой.

Он дошел до промзоны. Высокие заборы с колючей проволокой, глухие ворота заводов, трубы, из которых даже ночью валил едкий пар. И, наконец, железная дорога. Широкая насыпь, несколько путей, часть из которых была ржавой и заросшей бурьяном, а по другим, видимо, еще ходили составы – рельсы блестели под луной. Он спустился с насыпи, спрятался в тени огромной, заброшенной цистерны, от которой пахло нефтепродуктами. Здесь он решил ждать.

Алекс снял рюкзак, сел на землю, прислонившись к холодному металлу цистерны. Земля была влажной, холод проникал сквозь джинсы. Он вытащил флягу, отпил глоток. Вода была теплой, с легким привкусом пластика и таблеток. Он сполоснул рот, проглотил. Глотать было трудно – горло пересохло от напряжения.

Он сидел и смотрел на пути. Луна, почти полная, висела низко в небе, ее свет пробивался сквозь дымку, окрашивая рельсы в тусклое серебро. Где-то далеко завывала сирена, потом стихла. Ветер шелестел сухой травой, растущей между шпал. Вдали мерцали огни города, того самого, который он покинул. Они казались теперь не враждебными, а просто далекими, как звезды другого созвездия.

Он достал компас, положил его на ладонь. Стрелка, колеблясь, успокоилась, указав на магнитный север. Он повернулся так, чтобы стрелка совпала с отметкой на циферблате. И посмотрел вдоль воображаемой линии, уходящей в темноту, туда, где кончались рельсы и начиналась неизвестность. Туда был его путь.

Внутри него не было ликования, не было радости освобождения. Была только огромная, давящая пустота, как после тяжелой операции, когда удалили больной орган, и теперь тело учится жить без него. Была усталость. И странное, леденящее спокойствие. Самый страшный шаг был сделан. Дальше – что будет, то будет.

Он достал блокнот и карандаш. При свете луны, плохо различая строки, вывел: «Час 04:17. Жду состав. Город позади. Впереди – рельсы и север. Я ушел. Псевдо-Сократ был бы доволен».

Он закрыл блокнот, положил его обратно в нагрудный карман. Закутался плотнее в толстовку. Глаза начали слипаться от усталости, но он заставил себя бодрствовать. Нужно было ждать. Слушать. Услышать гудок, увидеть огни.

Он сидел, прижавшись к холодной цистерне, маленькая, одинокая точка в огромном, безразличном мире. Он был больше не Алексей Воронов, ученик с падающим коэффициентом. Он был просто беглецом. Человеком на краю железной дороги, с рюкзаком за спиной и знаками отличия, спрятанными внутри. Его первая дорога началась здесь, в грязи и ржавчине, под бледной луной. И куда бы она ни вела, назад пути уже не было.

Часть II: Путь беглеца

Глава 6. Такси попутки

Луна, бледная и размытая, как пятно на грязном стекле, успела проплыть по небу от зенита к западному краю, окрашивая рельсы и шпалы в призрачный, сизовато-серый свет, когда Алекс услышал первый гул. Он был не звуком, а скорее вибрацией, идущей от земли через спину, прислоненную к холодной металлической цистерне. Сначала слабая, едва уловимая дрожь, заставляющая мелкие камешки прыгать на грунте, потом нарастающий, низкочастотный гром, который вскоре заполнил все пространство, вытеснив шелест ветра и собственное дыхание. Потом – огни. Два желтых диска впереди, размытые дымкой и пылью, разрезающие темноту. Они росли, приближались, превращаясь в слепящие фары локомотива.

Алекс вжался в тень цистерны, сердце заколотилось где-то в горле, сухим, частым стуком. Он не знал, что делать. Теоретические знания о «зацепе» разлетелись в прах перед физической мощью приближающегося монстра. Состав был товарным, длинным, нескончаемым змеем из темных, громыхающих вагонов. Он проносился мимо, сотрясая воздух, наполняя его скрежетом стали, лязгом сцепок, воем ветра в щелях. Грузовые платформы, цистерны, крытые вагоны с запертыми дверями – все промелькнуло в калейдоскопе теней и ржавых пятен. Скорость была слишком большой. Даже если бы он нашел подножку, попытка вскочить на ходу закончилась бы размазыванием по шпалам.

Он смотрел, как хвост состава, отмеченный тусклым красным огнем, удаляется, растворяясь в темноте, и чувствовал приступ острой, детской досады. Первая же практическая задача оказалась невыполнимой. Он сидел, прижавшись к цистерне, и слушал, как гул затихал, оставляя после себя звон в ушах и еще более гнетущую тишину. Холод, пробивавший через толстовку и джинсы, становился все настойчивее. Он попытался съесть один из энергетических батончиков, но сухая, приторно-сладкая масса застревала в горле, вызывая тошноту. Он запил водой, но и она казалась противной.

Рассвет наступил медленно, неярко. Серое небо на востоке посветлело, приобрело цвет грязной воды, потом – мокрого асфальта. Очертания промзоны проступили из темноты во всей их убогой, индустриальной красоте: ржавые каркасы, разбитые окна цехов, горы какого-то темного шлака, поросшего чахлой рыжей травой. Воздух стал видимым – тяжелая, серая дымка, пахнущая серой и окисленным металлом. Алекс встал, отряхнулся. Мышцы затекли, суставы скрипели. Он снова надел рюкзак, и привычная тяжесть на плечах немного успокоила.

Ждать следующего состава здесь, на виду, было опасно. Днем могли появиться рабочие или патруль. Нужно было двигаться дальше, вдоль путей, но не по самой насыпи, а параллельно, по обочине служебной дороги, которая вилась среди свалок и зарослей бурьяна. Он пошел, стараясь идти быстро, но ноги, не привыкшие к долгой ходьбе с грузом, уже начинали ныть.

Дорога была разбитой, покрытой выбоинами, заполненными мутной, маслянистой водой. По краям валялись обрывки ржавой проволоки, осколки стекла, пустые канистры. Он шел, уставившись под ноги, автоматически обходя препятствия. Мысли путались, цеплялись за мелочи: как сильно пахнет горелой резиной откуда-то справа; как на подошве левого ботинка прилипла жвачка, отрываясь с каждым шагом тонкой серой нитью; как солнце, наконец пробившееся сквозь смог, бьет в глаза, не согревая. Голод давал о себе знать не урчанием, а слабостью в коленях и легким головокружением при резком повороте головы.

Примерно через час ходьбы он увидел впереди развилку. Железная дорога уходила вправо, в туннель под насыпью автострады, а служебная дорога сливалась с более широким, асфальтированным шоссе, по которому двигался редкий транспорт. Это было шоссе местного значения, ведущее из промзоны к внешним трассам. Алекс остановился, прислонился к ржавому дорожному знаку, на котором почти стерлась пиктограмма «грузовой транспорт». Нужно было решать. Идти дальше вдоль путей, надеясь на медленный, возможно остановочный состав, или попробовать уехать на попутке. Автостоп был рискованнее – водитель мог задать вопросы, мог оказаться бдительным гражданином, мог просто быть опасным. Но сил идти пешком еще километров тридцать до следующего узла, где, как он предполагал по карте, могли останавливаться составы, уже не было.

Решение, как и многие в последнее время, пришло из глубин усталости. Он не мог больше идти. Он вытащил из рюкзака кусок темного картона и химическим карандашом, стараясь, чтобы буквы не дрожали, вывел: «НА СЕВЕР». Это было абстрактно, но достаточно понятно для местных, знающих, что все, что севернее города – это бескрайние промзоны, потом лесоразработки, потом, возможно, ничего.