Карина Хвостикова – Вечный блюз (страница 11)
Пустой блокнот он оставил. Вместо него взял новый, самый маленький, в твердой черной обложке, и три химических карандаша – они писали в любую погоду. Положил в рюкзак.
Затем – еда. Он прошел на кухню. Отец еще не вернулся с работы, дома никого не было. Он открыл шкаф, вытащил несколько энергетических батончиков из пайка отца (они были предназначены для дальних командировок), упаковку сублимированной лапши, которая готовилась просто заливкой горячей водой, несколько пакетиков растворимого супа, пачку твердых галет. Все это было компактным, легким, с высоким сроком хранения. Он также взял маленькую, складную походную горелку на таблетках сухого спирта и металлическую кружку-котелок. Все это уместилось в небольшой непромокаемый мешок.
Вода. Пластиковая фляга на литр, тоже армейская, в чехле. Он наполнил ее из-под крана, добавил две таблетки для очистки, выданные когда-то на уроке по выживанию.
Аптечка. Минимальная. Бинт, пластырь, йод в карандаше, обезболивающее, таблетки от расстройства желудка. Все упаковано в маленький гермомешок.
Инструменты. Многофункциональный складной нож с плоской отверткой – подарок дяди, который служил в технических войсках. Маленький, но мощный фонарик на динамо-заводе, не требующий батареек. Компас. Настоящий, магнитный, в алюминиевом корпусе. Не тот сломанный свалко-находка, а хороший, точный. Он достал его из тайника под отслоившимся линолеумом в своей комнате. Купил два года назад на черном рынке за три своих месячных карманных пособия. Компас был его главной святыней. Он положил его в нагрудный карман рубашки, которую планировал надеть.
Деньги. Наличных почти не было. Система была почти безналичной. У него была стандартная карта-идентификатор, привязанная к его био-профилю. Её брать было бессмысленно и опасно: по ней мгновенно отследят любое использование. Но у него были кое-какие «теневые» сбережения. За последние два года он иногда подрабатывал – чинил старую технику для таких же, как он, маргиналов, перепродавал найденные на свалках интересные вещицы. Платили ему не официальными кредитами, а старыми, вышедшими из оборота, но все еще принимаемыми кое-где металлическими монетами и иногда даже кусочками серебра. Он хранил это в жестяной коробке из-под леденцов, зарытой в землю в горшке с искусственным кактусом в своей комнате. Он вытряхнул содержимое на стол: несколько потускневших монет разного достоинства, две маленькие серебряные пластинки, три батарейки старого типа (ценность на черном рынке) и странная, похожая на жетон, металлическая фишка с выбитой руной, значение которой он не знал. Все это он завернул в кусок масленой ткани и зашил в подкладку толстовки, у плеча.
И, наконец, значки. Он снял их со стены. Каждый – отдельно. Провел пальцем по рельефу Чиза и Фри, по саксофону, по звездам. Это были не просто безделушки. Это были якоря его личности в мире, который пытался сделать его безликим. Он не мог оставить их. Осторожно, чтобы не погнуть булавки, прикрепил их изнутри к клапану рюкзака, с внутренней стороны. Теперь они были с ним, но скрыты от чужих глаз. Тайный герб беглеца.
Одежду, еду, снаряжение он аккуратно уложил в рюкзак, руководствуясь принципом равномерного распределения веса и быстрого доступа к самому необходимому. Рюкзак оказался не очень тяжелым, но плотным, упругим. Он примерил его, отрегулировал лямки. Груз лег на плечи знакомой, почти утешительной тяжестью. Он был готов. Физически.
Теперь нужно было подготовиться ментально и оставить след. Он сел за стол, взял чистый лист бумаги – не электронный, а настоящий, из блока для принтера, который он тайком вынес из школьного кабинета информатики. Взял перьевую ручку, которую тоже нашел на свалке, любимую за мягкий, живой скрип пера по бумаге.
Он не собирался писать прощальное письмо. Никаких объяснений отцу, никаких оправданий, никаких упреков. Слова были бы бесполезны. Они говорили на разных языках. Вместо этого он решил оставить цитаты. Не свои слова, а слова того самого псевдо-Сократа, выдуманного им персонажа, сумбура из обрывков настоящего Сократа, стоиков, экзистенциалистов и собственных мыслей, которые он записывал в блокнот и приписывал этому мифическому мудрецу. Это был его личный код, его философия бегства.
Он обмакнул перо в чернила (настоящие, фиолетовые, тоже найденные) и начал выводить аккуратным, нарочито каллиграфическим почерком:
«Настоящая тюрьма – не стены вокруг, а согласие с ними внутри».
Строка легла на бумагу, чернила слегка расплылись по волокнам, придавая буквам живой, дышащий вид.
«Несправедливо не страдать от цепей, а находить в них удобство».
«Единственная победа над системой – отказаться быть её винтиком, даже если тебя выбросят на свалку как брак».
«Свобода – это не место на карте. Это состояние ума, которое начинается с одного шага в неизвестность».
«Звезды не показывают дорогу. Они лишь напоминают, что над тюрьмой есть небо».
«Спросили псевдо-Сократа: «Куда ты идешь?» Он ответил: «Прочь».
Он писал, и каждая фраза была гвоздем, вбиваемым в крышку гроба его старой жизни. Он не обращался к отцу. Он обращался к самому себе, к тому возможному будущему «Алексу», который, возможно, усомнится или испугается. Это был его манифест. Его оправдание.
Закончив, он отложил перо, дал чернилам высохнуть. Бумага лежала на столе, испещренная строчками, похожими на древние руны. Он сложил её втрое и положил на свою подушку, где её невозможно было не заметить.
Теперь оставалось ждать. Ночь.
Он лег на кровать, не раздеваясь, поверх одеяла. Руки лежали вдоль тела, ладонями вверх. Он заставил себя дышать глубоко и ровно, пытаясь замедлить бешеный ритм сердца. В ушах стоял звон – смесь страха, адреналина и абсолютной, оглушительной тишины решения. Он лежал и слушал звуки квартиры, впитывал их, как осужденный – последние впечатления от мира: скрип половицы в коридоре, гул холодильника на кухне, тихий голос матери, доносящийся из гостиной (она смотрела какую-то умиротворяющую передачу о садоводстве), потом – тяжелые, размеренные шаги отца, вернувшегося с работы, стук закрывающейся двери в спальню. Потом тишина. Глубокая, предрассветная тишина жилого массива, нарушаемая лишь далеким гулом ночного транспорта и воем ветра в вентиляционных шахтах.
Он смотрел в потолок, на котором уже не было трещин и теней – все было поглощено тьмой. В голове проносились обрывки: лицо Артема Викторовича, холодное стекло парапета на крыше, звук саксофона, звезды, пустые стаканы на полке в прихожей. Он не испытывал ностальгии. Он чувствовал только острое, почти физическое отторжение, как от пищи, которую организм отказывается принимать. Этот мир был для него ядовит.
Часы на планшете, лежащем рядом, показывали три часа семнадцать минут. Пора.
Он поднялся с кровати беззвучно, как тень. Надел толстовку, застегнул молнию до самого верха. Натянул рюкзак на плечи, снова проверил регулировку лямок. Взвесился на ногах – рюкзак был частью его теперь, продолжением тела. Он подошел к двери, приложил ухо к дереву. Ни звука. Медленно, с бесконечной осторожностью, повернул ручку, потянул на себя. Дверь открылась беззвучно – он смазал петли маслом из кухни еще днем.
Коридор был погружен в полумрак, освещенный только слабым светом ночника у ванной. Он знал каждую скрипучую половицу. Обходя их, он прошел к прихожей. Его ботинки стояли там, где он их оставил. Он сел на маленькую табуретку, начал зашнуровывать их медленно, тщательно, делая двойные узлы. Каждое движение было ритуальным. Подъем. Затягивание. Фиксация. Он встал, потопал на месте, проверяя, не скрипят ли. Тишина.
Рука сама потянулась к куртке на крючке, но он остановил себя. Куртка была слишком узнаваемой, школьной. Он оставил ее. У него была толстовка с капюшоном. Этого достаточно.
Он подошел к входной двери. Замок с цифровой панелью. Он знал код. Но его выход будет зафиксирован в журнале доступа дома. Это была первая точка, где его начнут искать. От этого никуда не деться. Он вздохнул, набрал код – тот самый, сорок семь, восемнадцать, шесть. Замок щелкнул, зеленый индикатор мигнул. Алекс замер, прислушиваясь. Никакого движения за дверью. Он нажал на ручку, толкнул дверь и шагнул на лестничную площадку.
Холодный, спертый воздух лестничной клетки ударил в лицо. Он закрыл за собой дверь, снова услышав щелчок, на этот раз – финальный. Он больше не вернется.
Лестница вниз. Он не пошел к лифту – его кабина могла быть снабжена камерами. Он зашагал вниз по бетонным ступеням, его шаги, несмотря на всю осторожность, отдавались глухим эхом в бетонном колодце. Он считал этажи, проходя мимо одинаковых, серых дверей, за которыми спали люди, не подозревающие, что один из них только что перешел Рубикон. На втором этаже он остановился, затаив дыхание: из-за одной из дверей доносился звук кашля. Но все стихло.
Он вышел на первый этаж, в вестибюль. Здесь горело ярче, но было пусто. За стеклянной дверью вахты сидел дежурный, пожилой мужчина в серой форме, его голова клевала носом, уткнувшись в груду бумаг. Экран перед ним показывала кадры с камер. Алекс знал слепую зону – угол у пожарного щита, куда не попадал объектив. Он прижался к стене, скользнул вдоль нее, замер за углом. Дежурный почесал затылок, зевнул. Алекс выждал момент, когда тот потянулся к кружке с чаем, и быстрыми, бесшумными шагами пересек зону видимости, оказавшись у тяжелой входной двери. Она была на аварийной защелке, открывалась изнутри без ключа. Он надавил на ручку, толкнул плечом. Дверь со скрипом поддалась, впустив внутрь порыв ночного воздуха.