Карина Хвостикова – Вечный блюз (страница 10)

Он вышел из туалета и медленно побрел к выходу из школы. Уроки еще не кончились, но сейчас ему было все равно. Он прошел мимо вахтера, который покосился на него, но не остановил – возможно, его уже внесли в какой-то особый список.

На улице его обдало потоком звуков и запахов: гул транспорта, голоса прохожих, запах выхлопных газов и горячего асфальта. Солнце светило ослепительно ярко, но не грело. Алекс засунул руки в карманы, опустил голову и пошел. Не домой. Просто пошел. Давление нарастало, сжимая его со всех сторон, как тиски. Но в этих тисках, в этой абсолютной, беспросветной темноте, в нем что-то умирало. И что-то другое, твердое, острое, как осколок стекла, начинало прорастать. Решение. Еще смутное, неоформленное, но уже неизбежное.

Система поставила ему ультиматум до пятницы. У него было четыре дня. Четыре дня, чтобы выбрать между жизнью выжженного огорода и жизнью сорняка на свалке. Но, стоя посреди шумного, равнодушного города, он уже понимал, что выбора, по сути, нет. Он уже сделал его, еще в ту ночь, когда услышал джаз. И теперь это понимание обретало ужасающие, конкретные очертания.

Он поднял голову, взглянул на небо. Оно было чистым, безоблачным, пустым. Ни одной звезды. Только бездонная, равнодушная синева. Но он знал, что они там есть. И он знал, что есть дорога. Пусть она не из Миннесоты. Пусть она в никуда. Но она была его. И пора было на нее вставать.

Глава 5. Первая дорога

Четыре дня.

Они протекли для Алекса вязкой, густой субстанцией, где время утратило привычные свойства – оно то растягивалось в бесконечные, мучительные часы, когда каждая секунда звенела в висках отдельным, ледяным уколом, то сжималось в стремительный, безвозвратный вихрь, уносящий с собой последние крупицы знакомого мира. Эти дни были прожиты не во внешнем, а во внутреннем пространстве, в герметичной камере его собственного сознания, где происходила титаническая, невидимая работа по демонтажу жизни.

Он продолжал ходить в школу. Его тело выполняло привычные движения: подъем, холодный душ (вода, ударяясь о кожу, казалась нежидкой, а состоящей из миллионов иголок), одевание в стандартную, немаркую одежду, завтрак из питательного геля со вкусом, который официально назывался «нейтрально-зерновым». Он сидел на уроках, его глаза скользили по экранам и доскам, уши регистрировали звуки голосов учителей, но ничто не достигало сознания. Оно было занято другим – безостановочным, навязчивым моделированием.

Он моделировал два будущих.

Первое: согласие. Он видел себя в кабинете психолога. Светлая, пастельная комната, аквариум с искусственными рыбками, мягкое кресло. Женщина с добрым, усталым лицом задает вопросы мягким, вкрадчивым голосом. «Алексей, почему ты чувствуешь оторванность? Что тебе дают эти звезды? Не кажется ли тебе, что поиск смысла – это просто страх перед простотой бытия?» Он видел, как его слова, его сокровенные мысли, вытягиваются из него, как нити, аккуратно наматываются на катушку анализа и складываются в папку с грифом «Корректируемый случай». Он видел себя на коллективных проектах – строительстве моделей идеальных городов, дебатах о исторической необходимости Единства. Видел, как его заставляют улыбаться, кивать, произносить правильные слова. Видел, как его «нестандартные умозаключения» осторожно, методично выпрямляют, как кривое деревце, подвязывая к колышку общепринятых истин. И в конце этого пути он видел себя лет через десять – человека в сером костюме, с чистым, спокойным лицом, похожим на лицо отца. Человека, который по утрам пьет витаминизированный коктейль, проверяет коэффициенты своей рабочей группы и чувствует легкое, удовлетворенное тепло от хорошо выполненной функции. В этом будущем не было боли. Не было тоски. Не было того леденящего ветра с крыши и хриплого саксофона из чужого окна. Была тишина. Тишина выжженного огорода, где все грядки ровные и ничего лишнего не растет.

Второе будущее: отказ. Это была картина, составленная из обрывков школьного фольклора, слухов и его собственного страха. Спецшкола. Он представлял ее как крепость из тусклого бетона где-то на окраине, за колючей проволокой, но не для того, чтобы не выйти, а для того, чтобы не заглядывали посторонние. Коррекционные классы, где «трудных» учат послушанию не словами, а режимом, трудом, изоляцией. А потом – распределение. Он видел себя в оранжевой робе на каком-нибудь мусоросортировочном комплексе, где конвейер движется вечно, а воздух пропитан кислым запахом разложения. Или в шахте, в вечном полумраке, с фонарем на каске, где единственным звуком является гул механизмов и собственное прерывистое дыхание в респираторе. Это будущее было болью, унижением, медленным угасанием в качестве расходного материала системы.

Ни то, ни другое не было жизнью. Это были две формы смерти. Медленная, душевная – и быстрая, физическая, с предварительным умерщвлением духа.

На третий день, вернувшись из школы, он заперся в своей комнате, сел на пол спиной к двери и уставился в стену. На стене висели его значки. Не просто по мультику Кин-дза-дза. Это была коллекция. Маленькие, металлические кружочки с цветной, потускневшей от времени эмалью. Там были Чизи и Фри из той самой абсурдной саги – один в полосатом свитере, с грустными глазами, другой – долговязый и глуповатый. Но были и другие: значок с надписью «Вопросы – это ответы», украденный когда-то из кабинета философии; значок со стилизованным изображением саксофона, найденный на блошином рынке; значок с созвездием Большой Медведицы, который он выточил сам на уроке труда из куска алюминия. Каждый значок был вехой, свидетельством маленькой, тайной победы над единообразием. Смотря на них, он понял, что не может выбрать ни первое, ни второе будущее. Потому что оба они означали конец этому частному, хрупкому миру, который он выстроил внутри себя. Значки будут конфискованы, выброшены или забыты в ящике стола. Звезды на запястье сотрутся. Звук саксофона заглушится тишиной покорности или грохотом конвейера.

И тогда, на четвертый день, за сутки до ультиматума, решение пришло. Не как озарение, не как вспышка света. Оно подкралось, как единственно возможный вывод из всех предпосылок, как решение математической задачи, когда все переменные известны, и ответ, даже самый невероятный, является неизбежным. Если система предлагает только две формы небытия, значит, нужно выйти за рамки системы.

Побег.

Мысль, которая раньше казалась безумной, детской фантазией, теперь обрела статус холодного, железного императива. Он не собирался бороться с системой. Он не был героем. Он просто отказывался участвовать в собственном умерщвлении. Он выбирал третью опцию, которой не было в списке. Опцию «уйти».

Цель сформировалась сама собой, выплыв из глубин памяти, из слухов, шепотов, обрывков старых передач, которые ловили на изуродованных радиоприемниках маргиналы на свалках. Север. Не просто географическое направление. Мифический Север. Место, о котором говорили, что там еще остались «свободные поселения», что там слабее рука Центра, что там есть пространство и тишина, не заполненная предписаниями. Это могла быть ложь, миф, ловушка. Но это был ориентир. Пункт назначения, в который можно было верить, потому что верить больше было не во что. Север был синонимом надежды, пусть и самой призрачной.

Решение созрело и закалилось в течение одного вечера. Теперь началась практическая, методичная подготовка. Это была его первая, последняя и самая важная импровизация.

Он встал, подошел к шкафу. Одежда. Все нужно было выбирать по принципу функциональности и незаметности. Он снял с вешалки темно-серую, немаркую флисовую толстовку с капюшоном – теплую, быстро сохнущую, без логотипов. Старые, прочные джинсы, уже выстиранные до мягкости, с намеренно небрежно зашитыми распоровшимися карманами. Две пары носков из плотной шерсти-синтетики. Термобелье, выданное когда-то для зимних походов в спортивном лагере. Все это он аккуратно сложил на кровати.

Затем – обувь. Его ботинки были велики, но крепки. Он взял их, долго смотрел на стоптанные задники, потрескавшуюся искусственную кожу. Потом взял ножницы и отрезал от старого войлочного коврика в ванной две стельки, вставил их внутрь. Теперь сидели плотнее. Он проверил шнурки – заменил их на более длинные и крепкие, паракордовые, которые когда-то выменял на набор стандартных ручек.

Потом пришло время для рюкзака. Не школьного ранца с электронной начинкой и датчиком местоположения, а старого, потертого армейского рюкзака цвета хаки, купленного отцом много лет назад для турпохода и с тех пор пылившегося на антресолях. Алекс вытащил его, стряхнул пыль. Ткань была грубой, пахла нафталином и старым брезентом. Он проверил молнии, лямки, пряжки. Все было в порядке. Рюкзак был простым, аналоговым, без чипов. Его нельзя было отследить.

Настал момент для самого важного – содержимого. Он подошел к столу, взял свой старый, потрепанный блокнот. Перелистал его. Страницы, испещренные мыслями о звездах, музыке, отчаянии. Это была карта его души. Он не мог оставить это. Аккуратно вырвал несколько самых важных страниц, те, где были координаты созвездий, зарисовки и описание того самого саксофона. Остальное, с тяжелым сердцем, разорвал на мелкие клочки и спустил в унитаз, наблюдая, как чернила расплываются, а бумага превращается в кашу. Это было похоже на расставание с частью себя.