Карина Хвостикова – Сомнамбула (страница 2)

Они достигли пика вместе, в оглушительной, немой тишине зала, которая, казалось, вобрала в себя все звуки мира, чтобы затем выплеснуть их в этом мгновении. Ее крик был беззвучным, она впилась зубами в его плечо, оставляя глубокую, багровую метку. Его собственный стон застрял в горле, вырвавшись наружу хриплым, сдавленным выдохом. В финальный миг, на самом гребне наслаждения, он увидел в ее глазах не просто экстаз, а нечто большее – дикий триумф и бездонную, старую, как мир, печаль.

Когда сознание вернулось к нему, он лежал на спине на холодном, пыльном бархате, глядя в черноту купола. Рядом с ним на полу лежало ее шелковое платье. Он схватил его – ткань была еще теплой от ее тела и хранила ее запах – дикий жасмин, его одеколон и что-то еще, неуловимое, чисто женское. Он вскочил, голова кружилась, ноги подкашивались.

– Эй! – его крик прозвучал жалко и гулко в пустоте. – Где ты?

Он обежал сцену, заглянул за кулисы, в гримерки. Никого. Только его собственное отражение мелькнуло в огромном, покрытом пылью зеркале – измученное, бледное лицо, запавшие глаза, в которых застыл испуг и недоумение. Он вернулся на сцену, к груде драпировок. Ничего. Лишь луна, равнодушная и холодная, смотрела на него с небес через грязное стекло. Он остался один. С запахом ее тела на своей коже, с отметинами ее ногтей на спине, с болью от укуса на плече и с шелковым платьем в сжимающейся от трепета руке. С ощущением, что его посетило привидение. Или демон. Или само вдохновение, явившееся ему в облике падшего ангела.

Утро ворвалось в комнату Алисы Демидовой настойчивым, безжалостным лучом солнца, пробившимся сквозь идеально чистое окно. Луч упал прямо на ее лицо, заставив ее поморщиться и медленно открыть глаза. Первое, что она ощутила – странную, тягучую слабость во всем теле, будто она всю ночь таскала мешки с цементом или бежала марафон. Голова была тяжелой, мутной, мысли путались, не желая складываться в четкую картину.

Она лежала на спине, уставившись в безупречно белый потолок. Комната была залита светом, чистым и ясным, не оставляющим места для тайн. Все здесь было выверено до миллиметра. Книги на полках стояли ровными шеренгами, корешки аккуратно выровнены по краю. Подушка на диване лежала строго по центру, его серый чехол был безупречно натянут. На прикроватном столике из светлого дерева стояла лампа с белым абажуром, рядом с ней лежала закладка с видом парижского бульвара, идеально параллельная краю стола. На полу не было ни пылинки, ни соринки. В воздухе витал слабый, успокаивающий аромат меда и лаванды от дорогого моющего средства.

Алиса медленно села на кровати. Простыня была безукоризненно заправлена, одеяло лежало ровно. Она провела ладонью по шелковой наволочке – прохладной, гладкой. Ей было пусто. Всегда, после таких ночей, наступало это чувство – смутной, беспричинной тоски, непонятного стыда, как будто она в чем-то провинилась, но не могла вспомнить, в чем именно. Это было чувство потери времени, вычеркнутого из жизни белого пятна, которое мозг отказывался заполнять.

Она встала и пошла в ванную. Ее ноги были ватными. Отражение в зеркале над раковиной было привычным: бледное лицо, лишенное косметики, с легкими синяками под глазами, влажные, спутанные волосы цвета каштана, собранные в беспорядочный пучок. Серые глаза смотрели на нее устало и отрешенно. Она чистила зубы автоматическими движениями, глядя в пустоту, пытаясь поймать обрывок сна, тень воспоминания. Но в голове была лишь серая, непроницаемая пелена.

Затем, собираясь принять душ, она сняла свою пижаму – простую, хлопковую, с мелким голубым рисунком. И вот тогда она увидела. На внутренней стороне ее левого бедра, там, где кожа была особенно нежной и белой, красовался синяк. Небольшой, размером с монету, но яростно-фиолетовый, почти черный в центре, с багровыми и лиловыми разводами по краям. Он был четким, ярким, инородным телом на фоне безупречной белизны ее кожи.

Алиса замерла, уставившись на него. Она провела пальцем по синяку – он был слегка болезненным, но больше удивлял своей явственностью, своей материальностью. Откуда? Она не ударялась. Она не падала. Она всегда была осторожна. Этот синяк был как улика, оставленная кем-то другим. Как метка, штемпель, поставленный на ее плоти неведомой силой.

Она обхватила себя за плечи, внезапно почувствовав холод. Стыд, всегда дремавший где-то на периферии, накатил с новой силой, горячей, тошнотворной волной. Она стояла перед зеркалом, глядя на свое отражение – на бледную, хрупкую женщину в просторной пижаме, с пустым взглядом и фиолетовой печатью неизвестности на бедре, и чувствовала, как тихая, упорядоченная реальность ее утра дает трещину, сквозь которую пробивается мрак непознанной, пугающей ночи.

2 глава. Чернильное пятно акварели

Солнце, в отличие от своей ночной соперницы луны, не знало снисхождения. Оно заливало улицы города яростным, почти осязаемым светом, выжигая тени, делая мир плоским и лишенным тайн. Лучи его безжалостно отражались от витрин, отполированных капотов машин, до очков прохожих, создавая всеобщую ослепительную мишуру, в которой терялись очертания одиноких душ. Именно в этом сияющем, шумном хаосе Марк Вольнов, пряча усталые глаза за затемненными стеклами очков, искал призрака.

Прошло три дня. Три дня, в течение которых он существовал в странном подвешенном состоянии, на грани сна и яви. Запах дикого жасмина и его же одеколона, смешанный с пылью и потом, преследовал его повсюду. Он чувствовал его в своей гримерке, насквозь пропитанной запахами краски и старого дерева. Он чудился ему на улице, в парке, где цвели какие-то другие, более нежные кусты. Он вставал в памяти каждую ночь, когда он снова сидел в пятом ряду, вглядываясь в пустую сцену, залитую теперь лишь его собственным отчаянием. Шелковое платье, тщательно спрятанное им, он доставал, сжимал в руках, пытаясь вызвать тот самый миг, тот самый образ. Но призрак не являлся. Он был как сон, который невозможно вспомнить.

И тогда, отчаявшись, он решил искать его в мире реальном. Логика была проста и безумна: если это не призрак, а плоть и кровь, то она должна была оставить след. И он начал свой методологичный, одержимый поиск. Он обходил все кофейни в районе театра, все книжные магазины, все скверы, вглядываясь в лица женщин. Он искал те самые веснушки на плече, тот разрез глаз, тот оттенок волос. Он был похож на сыщика, разыскивающего пропавшую грань собственной души.

И он нашел ее. Вернее, не нашел, а столкнулся с ее отражением в кривом зеркале реальности. Это произошло в небольшом, залитом светом читальном зале городской библиотеки. Он зашел туда почти случайно, движимый смутной надеждой, что место, хранящее голоса прошлого, может хранить и его ночное видение.

И он ее увидел. Она сидела за столом у окна, заваленным старыми фолиантами в потрепанных кожаных переплетах. Солнечный свет, падая на нее, делал ее почти невидимой, растворял в своих лучах. Она была одета в простую белую блузку с маленьким, аккуратным воротничком и строгую юбку-карандаш темно-серого цвета. Ее волосы, того самого оттенка спелого каштана, были убраны в тугой, безупречно гладкий пучок на затылке, который обнажал тонкую, почти хрупкую шею. На переносице покоились очки в тонкой металлической оправе. Она склонилась над книгой, и ее поза была полна такой сосредоточенной, замкнутой грации, что казалось, любое резкое движение, любой звук могут разбить ее в осколки.

Марк замер у входа, сняв очки, не веря своим глазам. Это было то же лицо. Тот же овал, те же скулы, тот же рот. Но это была не она. Это была ее негатив, ее бледная, выцветшая копия. Там, где у его призрака в глазах плясали зеленые огоньки дикой свободы, здесь были лишь спокойные, серые, как озеро в пасмурный день, воды. В них читалась лишь внимательная, немного отрешенная сосредоточенность. Там, где его ночная гостья двигалась с животной, потрясающей воображение пластикой, здесь царила полная, почти звенящая статичность. Она была воплощением тишины, порядка и самоконтроля. Чернильное пятно на его буйном полотне ночи превратилось в блеклую акварель ясного дня.

Шок сменился жгучим разочарованием, а затем – вспыхнувшим с новой силой любопытством. Контраст был настолько разительным, настолько невозможным, что не мог быть случайным. Это была она. Он знал это. Но что-то с ней случилось. Что-то ее сковало, спрятало, замуровало в эту безупречную, ледяную оболочку. И его одержимость, вместо того чтобы утихнуть, получила новую пищу. Ему нужно было докопаться до сути. Он должен был понять, где правда – в той, ночной, дикой и прекрасной, или в этой, дневной, тихой и невзрачной. И это предположение заставило его кровь пробежать быстрее, правда была где-то посередине.

Он подошел к ее столу, и его тень упала на развернутую страницу старой книги. Она вздрогнула, словно его присутствие было физическим толчком, и медленно подняла на него глаза. И в этот миг он увидел это – крошечную, мгновенную вспышку в глубине ее серых глаз. Не страх, не удивление. Нечто иное. Словно на долю секунды кто-то щелкнул выключателем где-то глубоко внутри, и он увидел отсвет того самого, ночного огня. Но мгновение спустя ставни захлопнулись. Ее взгляд снова стал ровным, вежливым, отстраненным.