Карина Хвостикова – Сомнамбула (страница 4)

– Нет, – он шагнул ближе, и его тень упала на нее, смешавшись с ее отражением. – Оно выражает страх. Сжатие. Оно пытается стать как можно меньше, занять как можно меньше места в этом мире. Оно просит прощения за свое существование.

Его слова ударили ее с неожиданной силой. Они были жестокими, но… точными. Именно это она и чувствовала всегда.

– А теперь, – он взял еще одно зеркало и поставил его сбоку от нее, создавая двойное отражение.

– Посмотрите, как этот страх искажает вас. Видите? Один ракурс – и вы жертва. Другой – и вы просто тень.

Он двигал зеркала, меняя углы, заставляя ее видеть себя со всех сторон – со спины, в профиль, снизу. Она видела, как напряжена ее шея, как сгорблены плечи, как неподвижны, зажаты ее руки. Она видела себя не цельной личностью, а набором дефектов, углов и линий напряжения. Это было пыткой.

– Я… я не могу, – сказала она, закрывая глаза.

– Можете, – его голос прозвучал прямо у ее уха. Он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. – Откройте глаза. Смотрите. Найдите там что-то еще. Гнев. Ярость. Желание. Что угодно. Но найдите это.

Она заставила себя открыть глаза. В зеркалах ее окружало теперь множество ее отражений – испуганных, зажатых, одинаково нелепых. Она чувствовала, как по ее щекам текут слезы, но даже плакала она как-то тихо, почти бесшумно.

– Почему вы это делаете? – выдохнула она, глядя на его отражение, стоящее за ее спиной, как тюремщик.

– Потому что за этой маской, которую вы носите, должно быть что-то еще, – ответил он, и его глаза в зеркале горели мрачным огнем. – И я хочу это увидеть.

Он провел с ней так больше часа, заставляя ее смотреть на себя, комментируя ее позу, ее взгляд, малейшее движение. Он был безжалостным режиссером, а она – плохим, неподатливым материалом. Когда он наконец отпустил ее, она была совершенно опустошена. Ее ноги едва держали ее. Она чувствовала себя раздетой догола, вывернутой наизнанку перед этим странным, жестоким человеком и его зеркалами.

– До завтра, Алиса, – сказал он, когда она, спотыкаясь, шла к выходу. – Не опаздывайте.

Она не ответила. Она просто бежала, бежала из этого проклятого места, на улицу, под открытое небо, жадно вдыхая воздух, не отравленный пылью и его взглядом.

Ночь опустилась на город, как бархатный полог. В квартире Алисы царил привычный порядок. Она приняла душ, смывая с себя ощущение липкой пыли и чужого взгляда, надела свою самую мягкую, уютную пижаму и попыталась читать. Но слова расплывались перед глазами. Она видела только свои испуганные глаза в зеркалах Марка. Слышала только его голос: «Найдите там что-то еще. Гнев. Ярость. Желание».

Она легла спать рано, надеясь, что сон принесет забвение. Но сон принес нечто иное.

В тот вечер Марк не уходил из театра. Он сидел в своей гримерке, превращенной в некое подобие жилого помещения, и пил вино прямо из горлышка бутылки. Он думал об Алисе. О ее слезах. О ее страхе. Он чувствовал себя подлецом, садистом. Но иное, более сильное чувство – одержимость – заглушало голос совести. Он был уверен, что за этой хрупкой оболочкой скрывалось нечто великое. И он должен был выпустить это на свободу, чего бы это ни стоило.

Он снова вышел на сцену. Он не надеялся уже ни на что. Он просто сидел в темноте, всматриваясь в ту самую точку, где она появилась в прошлый раз. И тогда он почувствовал это – едва уловимое изменение в атмосфере. Воздух сгустился, зарядился статическим электричеством. И из мрака, как и тогда, выплыла она.

Лена.

Но на этот раз она была другой. Она не была призрачной, загадочной незнакомкой. Она шла по сцене с уверенностью хозяйки, владелицы этого пространства. На ней была его рубашка – та самая, темная, из мягкой ткани, что висела в его гримерке. На ней только его рубашка. Полы ее едва прикрывали ее бедра, обнажая длинные, стройные ноги. Ее волосы были распущены, и в них, казалось, была запутана вся тьма ночи. В руке она держала небольшой листок бумаги.

Она подошла к нему, и ее глаза сияли в полумраке не дикой свободой, а чем-то иным – знанием, властью, насмешкой.

– Ну что, режиссер, – ее голос был тем же, низким и хриплым, но в нем появились новые, ядовитые нотки. – Устроил сегодня экзекуцию моей бедной сестричке? Заставил ее поплакать перед зеркалами? Молодец. Отличное начало.

Марк встал. Он был ошеломлен. – Ты… ты знаешь о ней?

– Я и есть она, милый, – она усмехнулась, и ее улыбка была острой, как лезвие. – Просто та часть, которую ты еще не приручил. И не приручишь.

Она подошла к нему вплотную и сунула листок бумаги ему в руку. – Держи. Сувенир.

Он развернул его. На бумаге, его же собственным, нервным, размашистым почерком, было написано: «Она чувствует каждое твое прикосновение. И ей это нравится. Она просто боится в этом признаться».

Он поднял на нее взгляд, и в его глазах читался ужас и потрясение. – Как… Откуда у тебя это?

– Я же сказала – я ее часть, – она провела пальцем по его щеке. Ее прикосновение было обжигающим. – Ты думаешь, то, что ты делаешь с ней днем, не отражается на мне? Ты думаешь, я ничего не чувствую? Каждое твое слово, каждый твой взгляд – это игла, которую ты вонзаешь в нас обеих. И знаешь что? – Она наклонилась и прошептала ему на ухо: – Мне это нравится.

Затем она отошла на шаг и медленно, с вызывающей театральностью, стала расстегивать пуговицы на его рубашке. – А теперь, – сказала она, сбрасывая рубашку на пол, – ты будешь иметь дело со мной. Не с той испуганной мышкой, а с той, кого ты так жаждешь. Но помни – платить за это придется ей.

Ее поцелуй был не просто страстным. Он был завоевательным. В нем не было вопроса, было только утверждение своей власти. Она толкнула его на пол, на тот самый бархат, и ее тело, горячее и живое, прижалось к нему. Ее руки были повелительными, ее губы – требовательными. Она вела себя так, словно он был ее собственностью, игрушкой, которую она может использовать по своему желанию.

Их соитие было не любовью, не страстью, а битвой. Битвой за контроль, за душу той, что была не здесь. Марк, охваченный вихрем противоречивых чувств – влечения, ненависти, страха, одержимости – отвечал ей с той же яростью. Он впивался пальцами в ее кожу, пытаясь оставить свои следы, свои метки на этом загадочном, двойном существе. Она же лишь смеялась, ее смех был звонким и безумным, эхом разносившимся по пустому залу.

– Она ненавидит тебя за это, – шептала она ему на ухо, пока их тела двигались в древнем, животном ритме. – Она ненавидит тебя за то, что ты видишь ее такой. А я… я обожаю тебя за это. Продолжай в том же духе, режиссер. Ломай ее. А я буду собирать осколки.

Когда все кончилось, она поднялась с него так же легко и грациозно, как и опустилась. Она подобрала с пола его рубашку и надела ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.