Карина Хвостикова – Сомнамбула (страница 1)

Карина Хвостикова

Сомнамбула

Часть I. Тень и Плоть

1 глава. Бархат и тишина

Тишина в театре «Эпимелиус» была не просто отсутствием звука. Она была живой, дышащей субстанцией, густой и тягучей, как забродивший мед. Она заполняла собой пространство от запыленного партера до почерневшего купола, впитывая в себя эхо былых аплодисментов и шепот давно ушедших зрителей. Воздух, неподвижный и спертый, пах пылью веков, сладковатой гнилью старого бархата и сухим, терпким ароматом древесины, пропитанной потом и гримом. Лунный свет, холодный и безразличный, пробивался сквозь гигантское запыленное окно под сводом, его серебристый луч, острый как скальпель, рассекал тьму, выхватывая из небытия обломки былой роскоши: позолоченный орнамент на балконе, сверкающий, как слеза; рваный край темно-багрового занавеса, из которого выбивались золотые нити; бледный лик заброшенной гипсовой музы в нише, ее каменные глаза, устремленные в никуда.

В этом призрачном свете медленно кружились мириады пылинок, бесчисленные, как песчинки в пустыне. Их вечный, бесцельный танец был единственным движением в окаменевшем царстве ночи.

Марк Вольнов сидел в пятом ряду, полностью растворившись в темноте. Его высокую, чуть сутулящуюся фигуру не было видно, лишь кончики потертых кожаных ботинок, испещренных брызгами уличной грязи и засохшей краски, попадали в бледную полосу лунного света. Его руки с длинными, нервными пальцами – пальцами художника, привыкшими повелевать материей, – были сжаты в бессильном замке на коленях, суставы выпирали белыми буграми. На нем была темная, почти черная футболка с выцветшим принтом, и джинсы, запачканные памятью о прошлых работах – мазки ультрамарина, охры, киновари. Старая кожаная куртка, мягкая от времени, была наброшена на соседнее кресло, словно сброшенная кожа.

Его лицо, со скульптурными скулами и упрямым подбородком, скрывала тень, но глаза, широко открытые, горели в темноте двумя угольками тления. В них стояла пустота – густая, беспросветная, выеденная изнутри творческим кризисом, длившимся целый год. Он был похож на опустевший алтарь, на котором некогда возносились молитвы вдохновению, а теперь лежал лишь пепел усталости и разочарования. Он приходил сюда ночь за ночью, в свою личную пустыню, надеясь, что тишина в конце концов смилостивится и заговорит с ним. Но она оставалась немой и глухой.

Сначала он решил, что это мираж. Плод бессонницы, усталости и отчаяния. Игра света и тени, пляска воспаленного воображения. Но нет. Движение было слишком реальным, слишком плотным, чтобы быть вымыслом.

Из-за правой кулисы, из самой гущи непроглядного мрака, выплыла она.

Фигура в лунном свете казалась призрачной. На ней было платье – простое, из тонкого шелка цвета темного шампанского, которое он смутно узнал как свое, забытое в углу гримерки. Платье висело на ней мешком, левый рукав сполз, обнажив не просто плечо, а всю ключицу, хрупкий изгиб плеча и часть лопатки – изящную костяную конструкцию, словно созданную рукой гениального скульптора. Ткань мягко колыхалась вокруг ее ног. Ноги были босыми. Ее ступни, бледные и узкие, с высоким подъемом, ступали по шершавым доскам сцены бесшумно, с первозданной, животной грацией. Она не шла, а парила, едва касаясь пола, и лишь легкое шуршание шелка о кожу выдавало ее движение.

Она вышла на середину сцены, в самый эпицентр лунного пятна, и замерла, будто прислушиваясь к музыке, звучащей в ином измерении. А затем начала двигаться.

Это не был танец в общепринятом смысле. Это была плоть, ставшая стихией. Это была молитва, обращенная к ночи. Ее руки взмывали вверх, пальцы впивались в невидимый ток воздуха, а затем опадали, чтобы ладонями, с почти болезненной нежностью, скользнуть по крутым бедрам, впадине живота, упругой груди. Каждое движение было одновременно безумно грациозным и откровенно, дико чувственным. Она говорила телом на языке, который Марк отчаялся когда-либо найти для своих постановок – языке чистой, нефильтрованной эмоции. Тоски. Голода. Свободы. Ее тело было исповедью, вывернутой наизнанку.

Он не помнил, как поднялся. Не осознавал, как его ноги понесли его из темноты зала на освещенную сцену. Он стоял в нескольких шагах, затаив дыхание, боясь, что малейший звук спугнет это видение. Его тень, длинная и уродливая, легла рядом с ее силуэтом, нарушая совершенство картины.

– Кто ты? – его голос прозвучал хриплым, незнакомым ему самому шепотом, который, тем не менее, гулко раскатился по тишине, словно упавший на пол гвоздь.

Она обернулась. Медленно, как в замедленной съемке. И он увидел ее лицо. Это было то же лицо, что он мог бы увидеть днем на улице, но преображенное, искаженное внутренним светом. Лицо, обрамленное распущенными волосами цвета спелого каштана, которые на солнце отливали бы золотом, а сейчас были темными, как влажная земля. Лицо с высокими скулами, прямым носом и губами, которые сейчас были приоткрыты в полуулыбке, полной тайны и вызова. Но главное – глаза. Обычно, как он мог бы предположить, робко опущенные вниз, сейчас они смотрели на него прямо, дерзко, без тени стеснения. В серых, почти прозрачных глазах плясали зеленые искорки – отсветы какого-то внутреннего, дикого костра.

– Призрак, – ее голос был низким, немного хриплым, как шелест бархата о бархат. – Призрак твоих несбывшихся пьес. Твоих несыгранных ролей.

Она сделала шаг к нему. От нее пахло ночным ветром, диким жасмином, что цвел за окном театра, и чем-то неуловимо знакомым – его собственным одеколоном, которым он брызгался утром. Этот микс сводил его с ума.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, слабым.

– Живу, – просто ответила она, и ее пальцы, длинные и изящные, с коротко остриженными ногтями, легли на холодную металлическую застежку его куртки. – А ты лишь существуешь. В этой своей скорлупе. Чувствуется, что ты давно не жил. По-настоящему.

Ее руки скользнули под куртку, ладони, горячие, как уголек, легли на его грудные мышцы сквозь тонкую ткань футболки. Он почувствовал, как по его спине пробежала судорога, а в животе зашевелилось давно забытое, темное тепло.

– Твои кости… – она приблизила губы к его уху, ее дыхание, пахнущее мятой и чем-то терпким, обожгло его кожу, – …твои кости кричат о том, чтобы их коснулись. Они истомились по настоящему прикосновению. Давай утолим их голод.

И прежде чем он успел что-либо ответить, ее уста нашли его. Поцелуй был не нежным, а жадным, исследующим, почти враждебным. В нем не было вопроса, было только утверждение, требование. Ее язык, проворный и влажный, вторгся в его рот, и вкус ее был вкусом запретного плода – сладким, с горьковатым послевкусием. Его руки, будто помимо его воли, обхватили ее талию, прижимая к себе, и он почувствовал, как тонкое тело под шелком откликается ему, изгибаясь, как лоза.

Она, не отрывая от него взгляда, полного торжествующей власти, медленно, с театральной, почти болезненной медлительностью, стала снимать платье. Шелк зашуршал, скользнул с ее плеч, обнажая ключицы, затем грудь, небольшую, но упругую, с темными, набухшими ареолами, тонкую талию, плавный изгиб бедер. Платье упало к ее ногам бесформенным шелковым ореолом. Она стояла перед ним полная, совершенно нагая, омытая лунным светом, и он, завороженный, не мог отвести глаз. Она была воплощением той самой «сырой», животной красоты, которой ему так не хватало, о которой он тщетно мечтал.

Она толкнула его в груду старых бархатных драпировок, сброшенных с декораций. Ткань была прохладной, пыльной и пахла затхлостью. Падая, он задел рукой какую-то деревянную конструкцию, и боль остро кольнула в локте, но он едва заметил ее. Она, не сводя с него глаз, с тем же вызовом, сняла с него куртку, стащила через голову футболку. Ее пальцы ловко расстегнули пряжку его ремня, молнию на джинсах. Все ее движения были властными, не оставляющими места для сомнений, для стыда, для мыслей. Она была стихией, сметающей на своем пути все условности.

Когда он остался так же обнаженным, как и она, она опустилась на него сверху, и мир для Марка сузился до этого лунного пятна на сцене, до запаха пыли, пота и ее кожи, до жара, исходящего от двух сплетенных тел. Ее бедра двигались с древним, первобытным ритмом, она задавала темп, она была хозяйкой этого действа. Она запрокинула голову, обнажив длинную, белую шею, на которой яростно билась жилка. Ее стоны были негромкими, сдавленными, но от этого еще более пронзительными – это были звуки высвобождения, животного, ничем не сдерживаемого наслаждения.

Она наклонилась к нему, ее распущенные волосы создавали вокруг их лиц интимный шатер, в котором было слышно лишь их прерывистое дыхание.

– Я – твоя самая большая тайна, – прошептала она, вонзая в него взгляд, в котором читалась не только страсть, но и невыносимая боль. – И твой самый страшный кошмар. Запомни это.

Она провела указательным пальцем по его пересохшим губам, а затем медленно, не отрывая глаз, опустила руку между их тел, к точке их соединения, влажной и горячей.

– Чувствуешь? – ее голос сорвался на хриплый шепот. – Это – правда. Единственная. Все остальное – просто тишина.

Эти слова, эта пошлая, откровенная демонстрация интимности, свели его с ума. С рычанием, в котором выплеснулся целый год отчаяния, он перевернул ее, теперь доминируя, но это была иллюзия контроля. Она позволяла ему, смотря на него снизу вверх с тем же вызовом, с насмешкой в глазах. Он входил в нее резко, почти жестоко, отвечая на ее вызов, пытаясь докопаться до сути этого фантома, разгадать его, подчинить. В свете луны, падающем на ее плечо, он увидел россыпь мелких веснушек, похожих на коричневые брызги. Эта деталь, невероятно земная, реальная, врезалась ему в память, контрастируя с призрачностью всего происходящего.