Карина Хвостикова – Очередь на счастье (страница 4)

– Не сплетни, – резко оборвал его Михаил. Его глаза горели. – Информация. Она знала про всех. И про тех, кто сейчас в ЖЭКе сидит, и про районных начальников, которые детьми тут бегали. Их родители тут жили. Она всех помнила. Если что-то такое есть… это наша страховка. Наш козырь. Чтобы нас не развели как лохов. Чтобы комната не ушла налево. Чтобы нас расселили как людей, а не как скот.

Светлана слушала, затаив дыхание. Глаза её расширились. В них вспыхнула надежда, жадная, ненасытная. Это была не красивая мечта о светлом будущем. Это был азарт игрока, поставившего на кон последнее. Фаррух молчал, но его поза изменилась – он перестал быть тенью, выпрямился, втянул голову в плечи, как боксёр перед боем. Даже Ирина, посторонняя, почувствовала, как учащается её пульс. Это была интрига. Детектив. Настоящий, вонючий, живой детектив из их собственной жизни.

– И что? Лезть и рыться в её вещах? – Николай Иванович всё ещё сопротивлялся, но уже без прежней энергии. Он понимал логику. Он был прапорщиком, он знал, как работает система. Без рычага на них просто наплюют.

– Не лезть, – поправил Михаил. – Посмотреть. Когда будут делать опись. Мы же понятые, наверное, будем. Или просто присутствовать. Мы же соседи. Нам же тоже интересно, что за наследство осталось. Это наше право.

Он говорил уверенно, как адвокат, хотя был всего лишь пьяным поэтом. Но в этой уверенности была сила. Сила того, кто предложил план, пусть и безумный, в ситуации полной неопределённости.

В этот момент в подъезде снова хлопнула дверь. Тяжёлые, неторопливые шаги. Не медики, не милиция. Знакомые шаги управдома из ЖЭКа – Сергея Петровича, человека в потёртом кожаном пиджаке, с вечной пачкой дешёвых сигарет в кармане и глазами, похожими на две мокрые пуговицы.

Все замерли. Обменялись быстрыми, красноречивыми взглядами. Союз, только что зародившийся, мгновенно сплотился перед лицом общего, более крупного врага – бюрократии.

Сергей Петрович вошёл без стука. Он был здесь как у себя дома.

– Ну что, граждан, горе у вас? – произнёс он с казённым сочувствием, но взгляд его сразу же метнулся к опечатанной двери, оценивая ситуацию. – Соболезную, конечно. Алевтина Капитоновна… столп, можно сказать. Ну, дела житейские.

Он достал из кармана пиджака папку, потрёпанную, засаленную по краям.

– По поводу расселения. Извещение, я смотрю, Ирина Васильевна уже принесла. – Он кивнул почтальонше. – Так вот. В связи со смертью одного из проживающих и необходимостью решения вопроса о наследстве и оформления выморочного имущества в случае отсутствия наследников, процедура расселения квартиры номер пять приостанавливается до выяснения всех обстоятельств. На неопределённый срок.

Он выпалил это как пономарь, читающий неинтересный ему псалом. И наблюдал за их лицами.

Паника, которую они сдерживали, вырвалась наружу. Не криком, а тихим, леденящим стоном, вырвавшимся у Светланы. У Фарруха резко дернулась бровь. Николай Иванович с силой упёрся костылём в пол, будто хотел проломить линолеум. Даже Михаил побледнел, его уверенность на секунду дрогнула.

– Приостанавливается? – переспросила Светлана тонким, срывающимся голосом. – Надолго?

– Как я сказал – до выяснения. Месяц, два, полгода… – Сергей Петрович развёл руками, изображая беспомощность, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. Власть, даже такая мелкая, сладкая. – Наследственные дела – они долгие. Пока сына ищут, пока отказ оформят, пока опись сделают, аукцион… – Он нарочно произнёс «аукцион», видя, как они вздрагивают. – Так что расслабьтесь. Живите пока тут. – Он оглядел их тесный, вонючий коридор. – Усё, в общем-то.

– А комната? – не выдержал Николай Иванович, нарушив негласный договор молчать. – После… всего этого. Кому?

Сергей Петрович прищурил свои пуговицы.

– А это как решится. По закону. Если наследник объявится – ему. Нет – муниципалитету. Может, под соцнужды отдадим. Мало ли одиноких старушек по району… Или молодой семье… Очередь большая.

Он ударил точно в больное. «Молодой семье». Значит, вселят новых. С ребёнком, возможно. Или с собакой. И их очередь на расселение, и без того призрачная, отодвинется ещё дальше, а условия жизни ухудшатся.

– Но… это же несправедливо! – вырвалось у Светланы. – Мы тут живём! Мы терпели! Мы…

– А что, гражданка, вы терпели? – перебил её Сергей Петрович с холодной усмешкой. – Вы проживали на выделенной вам жилплощади. На всё есть договоры. А комната покойной – это отдельная история. Ничего личного. Закон.

Он произнёс это слово с таким же оттенком, как ранее Михаил. «Закон». Но в его устах это звучало как приговор.

Помолчав, Сергей Петрович сунул папку под мышку.

– Опись имущества будет послезавтра. Придёт комиссия. Из вас кто-то может присутствовать как соседи. Для порядка. В десять утра.

Он ещё раз окинул их взглядом, кивнул Ирине, и, поскрипывая подошвами, вышел. За ним потянулся шлейф запаха дешёвого табака и бюрократической безнадёги.

Дверь закрылась. Они остались в коридоре, в тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием Николая Ивановича и тихими всхлипываниями Даши, которую Светлана автоматически качала на руках, не отрывая взгляда от пятна на стене.

Михаил первым нарушил молчание. Он подошёл к Светлане, положил руку ей на плечо. Рука была грязная, с обломанными ногтями, дрожала. Но прикосновение было твёрдым.

– Всё, – сказал он тихо, но так, что слышали все. – Решение принято. Послезавтра. Мы все идём на эту опись. Смотрим всё. Запоминаем. Ищем. Она оставила нам ключ. Не тот, что в двери. Ключ к их «закону». Надо его найти.

Николай Иванович не стал спорить. Он лишь кивнул, тяжело, как будто голова его была из чугуна.

– Ладно. Быть по сему. Только… только аккуратней. И без паники.

Фаррух молча кивнул. Его согласие было в его позе – готовности.

Ирина смотрела на них. Она видела, как страх и скорбь в их глазах медленно, но верно замещались чем-то другим – решимостью, азартом, даже озлоблением. Очередь на счастье замерла. Но вместо того, чтобы впасть в отчаяние, они начали копать. Копать под фундамент этого замершего мира. И первой лопатой была тайна, унесённая в могилу старой женщиной. А второй – их собственная, внезапно проснувшаяся воля.

Она медленно надела плащ.

– Мне пора, – сказала она. – Маршрут не ждёт. Но… послезавтра в десять. Я… я тоже приду. Если надо.

Они кивнули ей, не удивляясь. Ирина была уже частью этой истории. Частью их внезапно возникшего, шаткого альянса.

Она вышла на лестничную площадку, закрыла дверь. Оперлась спиной о холодную стену, закрыла глаза. В ушах ещё стояла тишина, но уже другая – тишина заговора. Тишина перед боем.

А в квартире, за тонкой дверью, уже начинался первый, осторожный шепот. Светлана и Фаррух на кухне, над чашкой остывшего чая. Николай Иванович у себя в комнате, громко включал телевизор, но не для того, чтобы смотреть, а чтобы заглушить собственные мысли. Михаил в своей каморке, уже не плакал, а что-то быстро и нервно строчил карандашом на клочке обоев, вырванном из туалета.

Очередь замерла. Но жизнь, грязная, подозрительная, полная расчёта и внезапной надежды, только начиналась.

Глава 3. Нафталин и тайна

Два дня, отделявшие смерть бабы Кати от описи, прошли в атмосфере тягучего, зловонного напряжения. Сама смерть, отгремевшая гулким эхом в первый день, словно впиталась в стены, в потолок, в щели между досками пола. Она не исчезла, а превратилась в фоновый шум, в новый, незримый слой реальности коммуналки. Запах из комнаты, сначала чужеродный и пугающий, постепенно смешался с общим букетом – капустой, старостью, пылью и нищетой – и стал его неотъемлемой частью. Теперь он был просто ещё одним штрихом в портрете этого места, чуть более острым, чуть более горьким.

Кривая бумажная печать на двери отсырела по краям, отклеилась окончательно и теперь болталась, как язык усталого пса. Через щель в притворе всё так же сочился тот самый запах: нафталина, сушёной мяты, старой кожи и тихой, окончательной пустоты. Но за эти два дня отношение к нему изменилось. Если в первые часы он вызывал священный ужас и оцепенение, то теперь соседи, проходя мимо, лишь чуть задерживали шаг, вдыхая его с каким-то странным, болезненным любопытством. Это был запах тайны. Запах комнаты, которая больше не принадлежала никому, но могла достаться кому угодно. И каждый из них, даже не осознавая этого до конца, уже начал мысленно прикидывать, как бы эта комната вписалась в его собственную жизнь. Светлана видела в ней детскую для Даши или, на худой конец, собственную спальню, где можно было бы закрыться и хоть на час забыть о мире. Николай Иванович представлял себе её как кабинет-кладовую, куда можно было бы свалить хлам и расширить, наконец, своё жилое пространство до человеческих размеров. Михаил, в редкие минуты просветления между запоями, грезил о тишине и уединении, о стенах, на которых можно писать, не опасаясь косых взглядов. Даже Фаррух, чьё положение было шатким и временным, ловил себя на мысли, что законные метры – это шанс на вид на жительство, на что-то постоянное, на бункер в этом бурлящем, недружелюбном море.

Но эти мысли были глубоко упрятаны, прикрыты слоями показного равнодушия, суеты или горечи. Внешне жизнь текла по инерции, но инерция эта была нервной, прерывистой.