Карина Хвостикова – Очередь на счастье (страница 5)

Накануне описи в квартире царила странная, почти праздничная суета, лишённая, однако, всякой радости. Это была суета подготовки к важному и мрачному ритуалу. Светлана, вернувшись с ночной уборки, вместо того чтобы рухнуть в сон, отдраивала до блеска крошечную кухню. Она скребла застарелую грязь на плите едким чистящим средством, от запаха которого першило в горле, мыла полы, вытряхивала половичок. Она делала это с ожесточённым, почти истеричным усердием, как будто чистота в их общей зоне могла как-то повлиять на решение комиссии, произвести хорошее впечатление. Её руки, красные и шершавые от химии и постоянного холода, двигались с механической точностью. Даша, напуганная непривычной активностью матери, сидела на табуретке в углу и молча наблюдала, обхватив колени.

Николай Иванович весь день провёл у себя, но не перед телевизором. Оттуда доносились звуки передвигаемой мебели, скрип открывающихся и закрывающихся ящиков, его ворчание. Он наводил порядок в своей берлоге. Выбрасывал пустые пузырьки из-под лекарств, старые газеты, складывал в пачки потрёпанные удостоверения и грамоты советских времён. Он даже выбрился – неосторожно, оставив на подбородке несколько мелких порезов, которые подкровили и покрылись корочками. Надел относительно чистую рубашку, хотя поверх неё всё равно был надет тот же потёртый свитер. Он готовился к визиту начальства, и в этой подготовке было что-то трогательное и жалкое: отставной прапорщик, выправляющий грудь перед инспекцией.

Михаил почти не выходил из своей каморки. Он не пил – по крайней мере, не пил так, чтобы отключиться. Запах перегара от него, конечно, исходил, но это был фоновый, привычный шлейф, а не свежая волна отчаяния. Из-за двери временами доносилось шуршание бумаги, бормотанье. Он что-то писал. Готовился к описи интеллектуально, пытаясь, видимо, выработать стратегию, найти в прошлом бабы Кати какие-то зацепки, которые остальным были бы не видны.

Фаррух вёл себя, как обычно, – тихо и незаметно. Но и его действия обрели новую целеустремлённость. Он не просто готовил еду, а приготовил на всех простой, но сытный ужин – рис с тушёной бараниной и морковью, – поставив его на кухонный стол как молчаливое предложение к перемирию, к объединению. Он тоже мыл свою посуду сразу после еды, убирал за собой, делая своё присутствие максимально ненавязчивым и, как ни парадоксально, более весомым. Его тёмные глаза, казалось, видели больше, чем глаза других. Он замечал, как Светлана нервно перебирает края своего старого халата, как Николай Иванович украдкой поглядывает на дверь комнаты покойной, как Михаил, выходя в туалет, задерживает взгляд на той же двери. Фаррух молча собирал эти наблюдения, как крестьянин собирает хворост для будущего костра.

И вот настало утро описи. Десять часов. В квартире уже царила неестественная чистота, пахло хлоркой и дешёвым освежителем воздуха с запахом «морской свежести», который лишь подчёркивал основную, неперебиваемую вонь бедности. Все жильцы, кроме Даши, которую Светлана с утра отвела к соседке на этаж ниже, находились в сборе. Они стояли в коридоре, не решаясь разойтись по своим комнатам, одетые в своё лучшее – или наименее поношенное – тряпьё. Светлана – в простом тёмно-синем платье, с потускневшей цепочкой на шее, волосы убраны в тугой пучок. Николай Иванович – в выглаженных серых брюках и той самой чистой рубашке. Михаил – в относительно целой чёрной водолазке, скрывающей пятна на шее, лицо бледное, но глаза ясные, почти горящие. Фаррух – в чистой, хоть и выцветшей рубашке и аккуратных брюках. Они походили на странную делегацию, ожидающую приёма у важного чиновника.

Ровно в десять в подъезде раздались тяжёлые, уверенные шаги, не одинокие, а несколько пар. Сердце у Светланы ёкнуло. Пришли.

В квартиру вошли трое. Во главе – Сергей Петрович, управдом, в том же кожаном пиджаке, но сегодня с галстуком, что придавало ему ещё более казённый вид. За ним – женщина лет пятидесяти, сухая, поджарая, с лицом бухгалтера и в очках в тонкой металлической оправе; в руках она держала папку и стопку бланков. И третий – молодой парень, вероятно, из техотдела ЖЭКа, с пустым, безразличным лицом, нёсший тяжёлый чемоданчик и большую пачку пустых картонных коробок.

– Ну что, граждане, собрались? – произнёс Сергей Петрович, окидывая их беглым взглядом. Его глаза на секунду задержались на вымытом полу, на их принаряженных фигурах, и в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на усмешку. Он понимал, зачем всё это. – Это товарищ Мария Ивановна, представитель муниципалитета, будет проводить опись. А это наш работник, Андрей, поможет. Вы тут можете присутствовать как соседи, свидетельствовать. Но не мешать. И ничего не трогать.

Он подошёл к двери комнаты бабы Кати, отклеил болтавшуюся печать, резко дёрнул на себя дверь. Запах хлынул наружу с новой силой, смешавшись с «морской свежестью» в нелепый, диссонирующий букет.

Комната предстала перед глазами во всей своей убогой, трогательной неприкосновенности. Узкая железная кровать, застеленная вылинявшим до неопределённого серо-голубого цвета покрывалом. На подушке – вмятина от головы. Рядом – тумбочка с кружевной салфеткой, на ней очки в старомодной оправе, пузырёк с валерьянкой, потрёпанный молитвослов. В углу – божница с почерневшей от времени иконой Казанской Божьей Матери, перед ней – стеклянное оконце лампадки, давно не горевшей. Прямоугольный стол под окном, покрытый клеёнкой с выцветшим узором. На столе – радио «Маяк», тот самый источник утреннего метронома, теперь замолчавший навсегда. И главный предмет мебели – массивный комод из тёмного, почти чёрного дерева, с резными ножками и большим овальным зеркалом в раме, покрытом тонкой паутиной трещин. Зеркало отражало комнату в искажённой, фрагментарной перспективе, словно память, которая хранит лишь обрывки.

Мария Ивановна, не выражая никаких эмоций, прошла в комнату, положила папку на стол и деловито огляделась.

– Начнём с комода, – сказала она голосом, лишённым каких бы то ни было интонаций. – Андрей, коробки.

Процесс начался. Он был методичным, холодным, безжалостным. Это было не вскрытие тела, а вскрытие жизни. Вещи, каждая из которых, наверное, что-то значила для старой женщины, теперь просто извлекались, осматривались, классифицировались и либо заносились в опись, либо откладывались в сторону как мусор.

Верхний ящик комода. Бельё. Простые, грубые, много раз стиранные сорочки, кальсоны, ночные рубашки. Всё было аккуратно сложено, переложено саше с сушёной мятой. Мария Ивановна щупала ткань, проверяя карманы (пусто), и бросала в коробку, предназначенную для утилизации. Звук падающей в картон хлопчатобумажной ткани был глухим, окончательным.

Второй ящик. Шерстяные кофты, платки, тёплые юбки. Та же история. Запах нафталина становился сильнее. Соседи стояли в дверном проёме, теснясь, но не заходя внутрь. Они наблюдали, как материальная история человека превращается в список и груду тряпья. Николай Иванович смотрел, стиснув челюсти, его лицо было каменным. Светлана прикрыла рот ладонью. Михаил впился взглядом в действия Марии Ивановны, как хищник.

Третий ящик оказался глубже других. И тяжелее. Когда Андрей потянул его, раздался скрип перегруженных роликов. Внутри лежали не одежды, а свёртки, завёрнутые в жёлтую, ломкую от времени газетную бумагу, пачки писем, перевязанные ленточками, и несколько толстых альбомов.

В воздухе что-то изменилось. Даже бесстрастная Мария Ивановна замедлила движения. Она взяла первый свёрток, развернула его. Оттуда, поблёскивая тусклым серебром, появились столовые приборы – несколько ложек, вилок, ножей с костяными ручками. Небогатый, но качественный советский сервиз на шесть персон. «Столовые приборы, серебро мельхиоровое, 12 предметов, состояние удовлетворительное», – продиктовала она себе, и Андрей записал в бланк.

Потом пошли письма. Мария Ивановна брала пачки, бегло просматривала конверты, не читая содержимого. «Корреспонденция личная, 1950-1970-е годы, приблизительно 200 единиц». Их аккуратно сложили в отдельную коробку – возможно, для архива, возможно, для уничтожения.

И наконец, альбомы. Но это были не фотоальбомы в привычном понимании. Мария Ивановна открыла первый. Вместо аккуратно наклеенных снимков внутри был хаотичный, плотный ворох фотографий, открыток, вырезок из газет, просто записок на клочках бумаги. Они были свалены вперемешку, как листья в осеннем парке. Она перелистала несколько страниц, её тонкие брови чуть приподнялись.

– Фотодокументы и бумаги личного характера, – произнесла она. – Общим объёмом… три альбома и дополнительная пачка.

Она попыталась достать пачку фотографий, лежавшую отдельно, но она была туго набита, и несколько снимков выскользнули и рассыпались по полу, у ног стоящих в дверях.

Все невольно наклонились. Сергей Петрович хмыкнул. Мария Ивановна нахмурилась. Но соседи уже не могли оторвать глаз.

Снимки, упавшие на грязный, когда-то коричневый, а теперь протёртый до бетона линолеум, были разного времени и качества. Один – чёрно-белый, пожелтевший, с волнистыми краями. На нём группа молодых людей, мужчин и женщин, стоит у свежепостроенной пятиэтажки, той самой. Они улыбаются во весь рот, в глазах – надежда, почти безумная радость. Они в рабочей одежде, некоторые с инструментами в руках – первые жильцы, строители своего дома. Светлана узнала в одной из женщин, стройной, с двумя длинными косами, черты давно умершей соседки снизу. Николай Иванович крякнул, увидев в углу снимка своего отца, молодого, беззубо ухмыляющегося, с бутылкой пива в руке.