Карина Хвостикова – Очередь на счастье (страница 6)

Другой снимок – уже цветной, 70-х годов, с характерным зеленоватым отливом. Кухня, их кухня, но новая, с блестящей плитой и белоснежными, тогда ещё белоснежными шкафчиками. За столом, накрытым клеёнкой в горошек, сидят несколько человек, в том числе молодая баба Катя. Ей лет сорок, волосы убраны, на лице счастливая, раскрасневшаяся улыбка. Рядом с ней – мужчина, которого никто из присутствующих не знал, но черты его лица странно напоминали черты нынешнего начальника районной управы. На столе – салат оливье, селёдка под шубой, бутылки с «Советским шампанским».

Третий снимок – 90-е, кричаще-яркий, но снятый дешёвым мыльницей. Здесь уже знакомые лица, но изменившиеся до неузнаваемости. Молодой, пьяный и агрессивный Михаил, с синяком под глазом, стоит в том же коридоре и что-то яростно кричит в объектив. На заднем плане – плачущая молодая женщина (бывшая жена соседа). На обороте снимка, видимо, рукой бабы Кати, было выведено фиолетовыми чернилами: «Миша и Лена. Скандал. Украл стихи. 1994».

Михаил, увидев это, побледнел ещё больше. Он сделал шаг вперёд, но Светлана схватила его за рукав.

Мария Ивановна, наконец, собрала рассыпавшиеся фотографии, но процесс был прерван. Хаос изображений, вырвавшийся наружу, сделал своё дело. Официальная, бездушная процедура вдруг наполнилась призраками, голосами, историями. Каждый из этих клочков бумаги был окном в прошлое, в котором они все, так или иначе, утопали.

– Продолжаем, – сухо сказала Мария Ивановна, но её движения уже не были такими уверенными. Она чувствовала напряжение, висевшее в воздухе.

Она открыла последний, самый нижний и самый маленький ящик комода. Там, вперемешку с катушками ниток, пуговицами и другими швейными принадлежностями, лежала небольшая деревянная шкатулка, обтянутая потёртым бархатом. И рядом с ней – ключ.

Не простой ключ от квартиры или ящика. Это был старый, советский ключ, тяжелый, литой, с массивной головкой и длинным бородком. Он был темно-стального цвета, местами покрыт рыжими пятнами ржавчины. На его плоской части был выбит номер: «13». Цифры, глубокие и чёткие, казалось, впились в металл навсегда.

Мария Ивановна взяла ключ, повертела в руках. Потом открыла шкатулку. Внутри, на вате, лежали несколько медалей – «За доблестный труд», «Ветеран труда», – а также пара простеньких серёг и обручальное кольцо, тонкое, почти стёртое. Ценности, но ценности скорее символические.

– Предметы личного ювелирного убора, три единицы. Наградные знаки, четыре единицы. Ключ неопознанный, один, – проговорила она, занося в опись. – Андрей, упакуй отдельно.

Андрей протянул руку, чтобы взять ключ и положить его в маленький пакетик с zip-локом. И в этот момент Михаил не выдержал. Он вырвался из-за руки Светланы и шагнул в комнату.

– Позвольте, – сказал он, и его голос, обычно хриплый, прозвучал неожиданно твёрдо. – Этот ключ… он явно не от этой комнаты. И не от квартиры. Вы посмотрите на него. Это ключ от камеры хранения. Или от какого-то служебного помещения. Разве он является частью наследия в прямом смысле? Может, это просто старая вещь, забытая тут.

Мария Ивановна смерила его холодным взглядом.

– Всё, что находится в комнате на момент смерти, включается в опись. Всё. Даже если это гвоздь в стене. Это процедура.

– Но он может ничего не стоить! – настаивал Михаил, и в его глазах загорелся странный огонь. – Он может быть просто памятной вещицей. Зачем его куда-то упаковывать? Может, он кому-то из нас, соседей, нужен? Для памяти. Мы же жили рядом столько лет.

Сергей Петрович, до этого молча наблюдавший, вмешался.

– Гражданин, не мешайте работе комиссии. Всё будет оформлено по закону. Если ключ представляет ценность, он будет оценен. Если нет – будет утилизирован или передан по принадлежности. Ваше мнение не требуется.

Но семя было брошено. Соседи переглянулись. Ключ. Номер тринадцать. Странный, не от их мира. Зачем он бабе Кате? Что он открывал? Мысли, которые бродили в их головах последние два дня, обрели материальный объект, фокус.

Мария Ивановна, щёлкнув авторучкой, продолжила. Но теперь атмосфера в комнате изменилась кардинально. Официальная процедура стала полем битвы, пусть и тихой, за память, за тайну, за возможный ключ к лучшей жизни. Каждый предмет, который она теперь доставала и описывала, воспринимался соседями не как вещь, а как потенциальная улика, подсказка.

Были найдены старые трудовые книжки, свидетельства о браке и рождении сына, сберкнижка с мизерным остатком. Всё это аккуратно заносилось в опись. Но глаза всех присутствующих то и дело возвращались к той коробке, куда сложили фотографии и письма, и к маленькому пакетику с ключом.

Когда опись, наконец, подошла к концу и комиссия стала готовиться к уходу, упаковывая коробки для отправки в муниципальный архив (вещи, не представляющие ценности, должны были быть утилизированы), Михаил вдруг произнёс, обращаясь уже не к Марии Ивановне, а к Сергею Петровичу:

– А фотографии… и письма. Они же не имеют материальной ценности. Это просто бумага. Может, их оставить нам? На память о соседке. Мы же, по сути, её единственные… близкие в конце жизни.

Сергей Петрович задумался. С формальной точки зрения, это была просьба вне процедуры. Но с другой стороны, избавляться от хлама тоже были обязаны они. И эти коробки с бумагой явно были мусором.

– Это не по инструкции, – начал он, но Мария Ивановна, уставшая и, видимо, не желавшая тащить с собой килограммы старой макулатуры, неожиданно его поддержала.

– Если соседи изъявляют желание взять на хранение неимущественные бумаги личного характера… это может сэкономить время и средства на утилизацию, – сказала она, глядя на свои бумаги. – Но необходимо составить акт о безвозмездной передаче. И вы берёте на себя ответственность.

Сердце у Светланы забилось чаще. Николай Иванович насторожился. Фаррух слегка кивнул. Это был шанс.

Быстро, под диктовку Марии Ивановны, был составлен кривой на коленке акт о том, что фотографии, письма и прочие бумаги неимущественного характера передаются на ответственное хранение соседям в лице… Тут возникла заминка. Кто подпишется?

– Я, – сказал Николай Иванович неожиданно твёрдо. Он выступил вперёд, взял ручку и с некоторым трудом, но разборчиво вывел: «Колганов Н. И.». Его статус ветерана и самого старшего, видимо, делал его фигурой, наиболее подходящей для таких дел.

Ключ, однако, в акт не включили. Его, как «металлическое изделие, подлежащее оценке», упаковали и забрали.

Когда комиссия, нагруженная коробками с немногими «ценностями» и пустыми теперь папками, наконец ушла, в квартире воцарилась гробовая тишина. Они стояли среди пустой, выпотрошенной комнаты, от которой теперь оставались лишь голые стены, кровать, комод да стол. И три картонные коробки, стоящие посреди пола, полные прошлого.

Никто не решался сделать первый шаг. Наконец, Светлана, не выдержав, опустилась на корточки перед коробкой с фотографиями. Она засунула руку внутрь и вытащила первую попавшуюся пачку. Это были те самые, рассыпавшиеся снимки. Она стала их разглядывать, один за другим. Николай Иванович, кряхтя, прислонился к косяку и наблюдал. Михаил подошёл и сел на пол рядом с коробкой. Фаррух остался в дверях, но его взгляд был прикован к происходящему.

Они молчали, перебирая фотографии. Вот молодые родители Светланы, которых она почти не помнила, на субботнике во дворе. Вот Фаррух, но не их Фаррух, а какой-то другой парень из Средней Азии, лет двадцать назад, улыбающийся, с гитарой – видимо, прошлый жилец его угла на кухне. Вот сам Николай Иванович, лет сорока, в милицейской форме (оказывается, он служил не просто прапорщиком, а участковым!), стоит рядом с бабой Катей на каком-то празднике, и на его лице – выражение такой робкой, несбыточной нежности, что старик, увидев это, резко отвернулся и вышел в коридор, громко сморкаясь.

А потом Михаил нашёл то, что искал. Среди фотографий был не снимок, а листок, вырванный из школьной тетради в клетку. На нём, детским, но уже уверенным почерком, было написано стихотворение. Подпись: «Миша, 7 класс». Стихи были наивными, о мире и дружбе. А на обороте, тем же фиолетовым почерком бабы Кати: «Талант есть. Куда выведет? Выведет ли из этого дома? 1981 г.»

Михаил сжал листок так, что бумага смялась. Он закрыл глаза.

– Она всех нас на крючке держала, – произнёс он наконец, голос его был глух, но каждое слово падало, как камень. – Не на злом, нет. Она просто… помнила. Про всех. Каждую мелочь. Каждую гадость и каждую малость доброты. Она была живой памятью этого склепа. И теперь память эта – вот она. – Он ткнул пальцем в коробку. – И ключ… этот чёртов ключ с номером тринадцать… Он от чего? От сейфа, где она хранила самые главные тайны? От камеры хранения, где лежит что-то, что может всё изменить? Или… – он посмотрел на них, и в его глазах загорелась почти безумная догадка, – или это ключ от квартиры? От отдельной, хорошей квартиры, которую она получила когда-то и спрятала, потому что боялась одна уходить отсюда? Боялась, что мы тут без неё пропадём?

Идея, дикая, почти нелепая, повисла в воздухе. Но в атмосфере всеобщего отчаяния и внезапно обретённой власти над прошлым она не казалась такой уж безумной. Что, если правда? Что, если у бабы Кати было «сокровище»? Не золото, а документы на жильё? Или компромат на того же Сергея Петровича или кого-то повыше, с помощью которого можно было бы пробить себе нормальное расселение?